«Бледный огонь» Набокова. Волшебство художественного открытия - Брайан Бойд

силу того, что чужие голоса здесь заглушены, Указатель имен становится тем, что Мартин Адамс назвал «смешным до конвульсий»1 каналом для выражения Кинботова эготизма. Именной указатель первого издания крупного произведения выдающегося американского поэта охватывает лишь Предисловие и Комментарий, не затрагивая «Бледный огонь» Шейда. Только пяти жителям Нью-Уая в Указателе отведены отдельные статьи: супругам Шейдам и Хэйзель, Кинботу и некоему «Боткину, В., американскому ученому русского происхождения». Появление этого Боткина не может не озадачивать: почему именно он? – ведь если мы проверим ссылки, то увидим, что это, строго говоря, не персонаж, а лишь упомянутое в трех примечаниях лицо2; ему тем не менее отведено в Указателе пять строк, заканчивающихся словами «botkin или bodkin, датский стилет» (что, несомненно, указывает на монолог Гамлета «Быть или не быть»: «<…> кто бы снес бичи и глум времен <…> когда б он мог кинжалом тонким [“bare bodkin”] сам / покой добыть? <…> но страх, внушенный чем-то / за смертью <…> смущает волю»; III, 1, 69–79[21]). Когда настает черед Шейдов, с Сибиллой Кинбот разделывается одним словом «passim»[22], как будто стремясь лишить ее любых оснований для недовольства (а ведь в поэме Джон Шейд пишет: «И все время, все время, любовь моя / Ты тоже здесь») и в то же время выражая свое недовольство тем, что Сибилла всегда препятствовала его попыткам увидеться с Джоном, чтобы в очередной раз вдохновить его. Составитель Указателя отзывается о Хэйзель: «<…> заслуживает глубокое уважение за то, что предпочла красоту смерти уродству жизни», – какая жестокая характеристика, если принять во внимание то, что именно отсутствие в ней красоты, ее непривлекательность подтолкнули Хэйзель к самоубийству. Шейд удостаивается страницы второстепенных отсылок, что могло бы показаться довольно щедрым жестом, если бы не две страницы, отведенные Кинботу, и не тот факт, что каждая второстепенная отсылка в статье «Шейд» неизменно выводит на первый план «К.»: «<…> его первая битва со смертью в воображении К. и начало работы над поэмой, пока К. играл в шахматы в студенческом клубе, 1 <…> К. привлекает внимание Ш. к пастельному мазку, перечеркнувшему закатное небо, 286», – и так далее.

Помимо трех (в сумме) страниц Указателя, отведенных Шейду, увиденному с точки зрения Кинбота, и Кинботу, увиденному самим же Кинботом во всей неотразимости его очарования и славы («благодушная просьба к Ш. использовать его рассказ, 12; его скромность, 34; неимение библиотеки в его Тимоновой пещере, 39»), остальные семь страниц целиком и полностью сфокусированы на всем, что касается Зембли, причем здесь мы нередко находим новые подробности, касающиеся тех или иных персонажей, мест и событий, а также провокационные похвалы («гетеросексуальный светский человек и земблянский патриот») и поношения («мелкий предатель»). Эта строгая упорядоченность, эта преувеличенная детализация кажутся еще более абсурдными именно сейчас, после того как мы уже убедились в том, что Кинбот сумасшедший, именно сейчас, когда мы видим все его тщательно продуманные уловки, с помощью которых он старается как можно заметнее поместить себя в самом центре событий.

В Указателе имен Кинбот демонстрирует и свою мелочность, которую легко обнаружить в его злорадных отступлениях о «профессоре Х.», «профессоре К.» и Джеральде Эмеральде – их упоминания сопровождаются оговоркой «(в алфавитном указателе не представлен)», – и свою гомосексуальность, и женоненавистничество («не должен бы жениться на этой толстогубой киноактрисе с неопрятными волосами»), и педофилию («его бревенчатая хижина в Сидарне и маленький рыболов с медового цвета кожей, голый, если не считать пары рваных джинсов с одной закатанной штаниной, часто угощаемый нугой и орехами, но потом возобновились школьные занятия или изменилась погода»). Гомосексуальность Кинбота дает о себе знать в Указателе имен одним особенно комичным путем – ссылками на упоминание увлечения Шейда «словесным гольфом», игры, по правилам которой одно слово превращается в другое путем единичной замены одной буквы другой в ходе ограниченного числа последовательностей, причем все промежуточные фазы тоже должны представлять собой полноценные слова: «ЖЕНЫ, см. “Мены”», «МУЖИ, см. “Словесный гольф”», «МЕНЫ, МЕДЫ, МЕДИ, МЕЖИ, см. “Мужи”». «“Словесный гольф”, предрасположение к нему Шейда, 819; см. “Жены”».

С точки зрения Кинбота, все это, так сказать, – здоровое времяпрепровождение, что бы там ни говорили о педофилии другие. Еще одна цепочка игривых перекрестных ссылок представляет собой преднамеренную издевку: «АНДРОННИКОВ и НИАГАРИН, два советских эксперта в поисках скрытого сокровища, 130, 681, 741, см. “Королевские регалии”», «КОРОЛЕВСКИЕ РЕГАЛИИ, 130, 681; см. “Потайник”», «ПОТАЙНИК, см. “Тайник”», «ТАЙНИК, см. “Королевские регалии”», «НИАГАРИН и АНДРОННИКОВ, два советских “эксперта”, все еще разыскивающие спрятанное сокровище, 130, 681, 741; см. “Регалии”». Здесь Кинбот издевается над Ниагариным и Андронниковым, которые в ходе поиска земблянских королевских сокровищ приближаются к королевскому туннелю перед тем, как тот совершает свой побег. Не спрятал ли Кинбот королевские сокровища среди всех этих земблянских топонимов в Указателе, не оставил ли он нам намек на то, где они на самом деле находятся?

Как бы то ни было (внимательный читатель к этому моменту может догадаться, что Кинбот действительно уже открыл нам, где спрятаны регалии), на всем своем протяжении Указатель игриво подстегивает импульс к открытию, пробегающий через весь роман. Безнадежно утраченный для Ниагарина и Андронникова, импульс этот очень часто вознаграждает читателя сторицей. Он провоцирует наше любопытство (след словесного гольфа, след королевских сокровищ); бросает вызов нашей внимательности, но вознаграждает нас неожиданными модуляциями или деталями («его лысина; его две девочки любовницы, Флёр и Фифальда [впоследствии графиня Отар], голубых кровей дочери графини де Файлер, интересные световые эффекты, 71»); тот же самый импульс испытывает нашу память, приглашая нас что-то вспомнить или вернуться к примечанию, которое позволит нам ощутить всю комичность какой-нибудь сцены, подчеркнутую ее кратким, до предела искаженным описанием, или выведать еще больше о мире Кинбота.

В статье Указателя «ВАРИАНТЫ» Кинбот перечисляет приведенные им в Комментарии черновые варианты, отвергнутые автором. Не в силах отказаться от авторства того, что ему нравится, он называет тринадцать выпущенных из поэмы стихов – «прибавление К.»3. Если мы вернемся к ним, то увидим, что среди этих вариантов, столько горячо восхваляемых Кинботом и выдвигаемых им в качестве доказательства того, что Шейд мог бы написать поэму о Зембле, если бы захотел, нет ни единого стиха, который был бы действительно написан Шейдом. (Самая очевидная фальсификация, введенная в примечании к строке 12, даже Кинботу кажется настолько неудачной, что он дезавуирует ее в тексте Комментария.) Эгоизм Кинбота нигде так не комичен, как в Указателе: это просто какой-то взрыв эгоизма, лишающий смысла само обрамление поэмы Шейда Земблей, но какое до этого