«Бледный огонь» Набокова. Волшебство художественного открытия - Брайан Бойд

раскроет тайну своего инкогнито, и «что бы ни случилось, где бы ни была поставлена декорация, кто-то где-то тихо пустится в путь <…>, и вот сейчас он позвонит у моей двери – более крупный, более почтенный, более умелый Градус» (1000/346). Сейчас он предоставлен самому себе в «одинокой избушке» в «угрюмых осенних горах». Как он поступит?

Кажется, ответ неизбежен. На протяжении всего Комментария, и еще более явно – в Указателе, Кинбот испытывает сильное искушение покончить с собой. «Господи Иисусе, помоги же мне как-нибудь», – восклицает он. «Временами мне думалось, что только путем самоуничтожения я могу надеяться обмануть неуклонно подступающих убийц, которые были во мне», – заявляет он (62/111), приходя к выводу, что «более умелый Градус» действительно уже отправился в путь. Кинбот пишет целое примечание, посвященное самоубийству, в котором превозносит искусство самоустранения, предания себя «совершенной безопасности желанной смерти», «огромности Божественного Объятия, принимающего твой освобожденный дух», надеясь, что тем, кто подвержен тому же искушению, «может быть прощен единый грех, кладущий конец всем грехам» (493/257).

Если бы Кинбот решился свести счеты с жизнью, каким бы способом он воспользовался? «Из сравнительно немногих известных человеку способов освобождения от тела наилучший, – пишет он, – это падать, падать, падать, но при этом следует очень тщательно выбрать подоконник или скалу, чтобы не ушибить себя или другого»:

Если вы снимете келью в светящейся вафле, комнату № 1915 или 1959 в высоком отеле в деловом центре, с челом в звездной пыли, и поднимете оконную раму, и осторожно – не упадете, не спрыгнете, а выкатитесь – как требуется для воздушного удобства, – все же существует возможность спровадить в ваш индивидуальный ад мирного гражданина, прогуливающего ночью собаку; в этом отношении задняя комната может быть безопаснее, в особенности если она расположена высоко над крышей упрямого нормального старого дома, где можно надеяться, что случайная кошка успеет соскочить с дороги. Другой излюбленный пункт отбытия – это горная вершина с отвесным обрывом метров этак в 500 <…>. Идеал – это падение с самолета – мускулы без напряжения, пилот озадачен, упакованный парашют откинут прочь <…> (493/255–256).

Поскольку Кинбот родился в 1915 году, поскольку сейчас октябрь 1959-го, поскольку он живет в горах, с каждой проходящей неделей становящихся все более одинокими и пустынными, конец его, как говорится, не за горами31. «Что может помешать уступить жгучему желанию слиться с Богом?» (493/257)

«Бог мне поможет, я верю, – пытается ободрить себя Кинбот в начале самого последнего абзаца Комментария, – избавиться от желания последовать примеру двух других персонажей в этом труде»: Хэйзель Шейд и Якоба Градуса. Вторая[31] статья в Указателе имен, однако, такова:

АХТ, Ирис, знаменитая актриса, ум. 1888 г., страстная и властная женщина, фаворитка Тургуса Третьего (q. v.), 130. По официальной версии, покончила с собой; неофициально была задушена в своей уборной товарищем по театральной труппе, ревнивым молодым готландцем, ныне, в девяносто лет, старейшим и наименее значительным членом группы «Теней» (q. v.).

Когда-то в детстве Карл Ксаверий не решился войти в театральную уборную Ирис Ахт, бросившись бежать назад по туннелю. Впоследствии, уже став взрослым человеком и королем, он нашел решение своей задачи типа «solus rex» после того, как его земблянский замок стал его тюрьмой: пройдя через дверь уборной Ирис Ахт, он оказался на свободе, пусть и в окружении своих страхов. Сейчас он может найти еще более изящное решение, окончательно убежать от «своей индивидуальности, состоящей главным образом из тени прутьев собственной тюремной решетки» (549/102), если на этот раз ему удастся войти, так сказать, в дверь комнаты, где Ирис Ахт свела счеты с жизнью. Официально смерть Кинбота, возможно, будет признана самоубийством, но он хочет, чтобы мы знали, что, подобно Ирис, «неофициально» может стать жертвой другого Градуса, другой Тени.

На следующей странице Указателя имен появляется «БОТКИН, В.», побуждая Кинбота рассмотреть возможные значения этой фамилии вплоть до «botkin или bodkin, датский стилет», что представляет собой прямую аллюзию как на монолог Гамлета «Быть или не быть», так и на посвященное самоубийству примечание: «Существуют пуристы, утверждающие, что джентльмен должен пользоваться кинжалом – (botkin'ом) – заметьте правильное написание» (493/255)[32]. Когда Шейд аттестует Кинбота как «автора замечательной книги о фамилиях», сам Кинбот отрицает, что его фамилия представляет собой «что-то вроде анаграммы Боткина или Бодкина», но признает, что земблянское «“кинбот” значит цареубийца» (894/307). Поскольку Кинбот ожидает, что за ним придет «более умелый Градус», поскольку он признаёт, что только путем самоуничтожения может «обмануть неуклонно подступающих убийц», которые находятся в нем самом, нам кажется, что он действительно способен сыграть роль своего собственного (царе)убийцы и лишить себя жизни, надеясь на то, что вина за его смерть «неофициально», как в случае с Ирис Ахт, будет возложена на цареубийственных Теней, которые находятся вне его.

Еще ниже в Указателе появляется статья, посвященная Хэйзель Шейд. Прежде Кинбот был раздосадован, что в поэме ей было отведено место за его счет, но сейчас этот человек, никогда прежде не проявлявший щедрости к женщине, удостаивает Хэйзель своего благословения: «Заслуживает глубокое уважение за то, что предпочла красоту смерти уродству жизни». Это настолько далеко от освобождения Кинбота от желания последовать ее примеру, как он надеялся под конец Комментария, что сомнений в неизбежности его самоубийства не остается. Кинбот потерял единственного человека, чьим обществом дорожил, он истощил свою мечту – он даже обрывает Указатель на фразе «Зембля, далекая северная страна», не перечисляя всех случаев появления этого слова в тексте Комментария, как будто он слишком истощен и опустошен, чтобы продолжать. «Одиночество – это игральное поле Сатаны. Я не могу описать глубину моего одиночества и муки», – признается Кинбот (62/110), думая о прошлой весне, но именно сейчас он одинок, как никогда. Отчаяние непременно поглотит его.

Действительно, когда журналист задал Набокову вопрос о 19 октября – дне, которым Кинбот датирует Предисловие, – писатель ответил, что в этот день «Кинбот совершил самоубийство (так и должно было случиться после того, как он завершил подготовку поэмы к изданию)»32. Майкл Вуд рассматривает это замечание Набокова как пример «авторского вторжения» и замечает, что «мы не обязаны принимать его во внимание»33. Однако целый ряд фактов помещает Кинбота на грань самоубийства: его эмоциональное состояние, его мысли о самоубийстве, его ситуация в целом, его готовность раскрыть тайну своего инкогнито, несмотря на страх появления очередного Градуса, его взгляд на самоубийство как на побег от преследующих его убийц. Главными же доказательствами служат характерные набоковские намеки в самом тексте: самоубийство Ирис Ахт, определение «botkin[а]» как