«Бледный огонь» Набокова. Волшебство художественного открытия - Брайан Бойд

не с “explain”. Любопытно соседство этих рифм здесь» (прим. к стр. 367–370). Соседство это, однако, не так уж странно, если мы поймем, что имеем дело с ехидным намеком на то, с каким рвением американец Т. С. Элиот усваивал британское произношение2. Действительно, любознательный читатель скоро убедится, что все три слова, о значении которых справляется у родителей Хэйзель, есть в «Четырех квартетах» Элиота3, произведении, которое к моменту выхода «Бледного огня» многие англоязычные читатели расценивали как величайшее поэтическое достижение предыдущего тридцатилетия – оценка, гораздо менее распространенная в наше время.

Кинбот или намеренно высвечивает решение некоторых задач, как в случае местонахождения королевских регалий, или специально прилагает недостаточно усилий для того, чтобы затруднить решение других, как в том случае, когда его оживленная злопамятность подсказывает нам, что за Изумрудовым скрывается Джеральд Эмеральд. Иногда Кинботу хотелось бы, чтобы мы вообще не воспринимали задачи как задачи: таковы источники его фантазий о Зембле, такова вероятность того, что он покончит жизнь самоубийством. Есть, однако, по крайней мере, одна явная и требующая немедленного решения задача, которая не под силу Кинботу, но под силу нам. Из-за своей зацикленности на самоубийстве, из-за своего беспокойства о том, грех это или нет, Кинбот отчаянно пытается найти хоть какой-то смысл в том послании, которое «бледный свет» оставил для Хэйзель в «Зачарованном амбаре», послании, которое может оказаться своего рода комментарием к ее неизбежному самоубийству. Мы не можем расшифровать это послание при первом чтении – такая возможность появляется при перечитывании, но для этого нам следует отбросить все предположения Кинбота.

Кинбот ломает голову, пытаясь найти в «pada ata lane pad not ogo old wart alan ther tale feur far rant lant tal told» («пада ата и не ланта неди огол варта тата астр трах пере патад ано улок сказ») аллюзию на самоубийство Хэйзель. Перечитывая, мы можем усмотреть в этом послании просьбу, обращенную к Хэйзель, чтобы та сказала своему папе (ср. pada: pa, da, padre и «пада») не переходить переулок/проулок (ср. lane и «улок») у дома старого Гольдсворта (ср. old wart и «гол варт») по приглашению иностранца, который рассказал и даже одержимо поведал (rant, ср. англ. to rant – одержимо говорить) ему свой «сказ», когда бабочка atalanta (alan, lant) протанцует рядом после того, как он закончит «Бледный огонь» (tale feur)4. Мы можем расшифровать послание, предупреждающее Шейда о смерти, разумеется, лишь после его смерти. Кинбот отмечает, что «амбарное привидение как будто изъяснялось со спастическим затруднением, следствием апоплексии» (347/220), не понимая, однако, что это дух Шейдовой тетушки Мод5, всегда бывшей неравнодушной к «образам смерти» (строка 98/42) и перед смертью разбитой сильно исказившим ее речь параличом (строки 196–208/48).

Ясность этого послания (когда оно расшифровано), его скрытых указаний, странным образом коррелирует с неумолкающей темой загробной жизни в поэме Шейда, который рассуждает:

Зачем же разделять вульгарный хохот? Презирать

Загробный мир, чьего существованья нельзя проверить?

Рахат-лукум турецкого рая, будущие лиры, беседы

С Сократом и Прустом в кипарисовых аллеях,

Серафима с шестью фламинговыми крылами,

Фламандский ад с его дикобразами и прочим?

Беда не в том, что нам снится слишком необычайный сон, —

А в том, что мы его не можем сделать

Достаточно невероятным: все, что можем мы

230 Придумать, – это только домашнее привидение, —

и все же решительно воздерживается от введения в свою поэму чего-либо похожего на «домашнее привидение», включая и полтергейста, увиденного Хэйзель, и ее озабоченность происходящим в «Зачарованном амбаре» (всё, что Шейд позволяет себе сказать, это: «У нее были странные страхи, странные фантазии, странная сила / Характера – так однажды она провела три ночи, / Исследуя какие-то звуки и огоньки / В старом амбаре»). Расшифрованное послание подсказывает, что дух умершей в 1950 году тетушки Мод продолжал существовать, по крайней мере, до 1956 года, сохраняя и черты ее личности, и ее озабоченность «образами смерти», и даже, судя по тому, как она «произносит» свое сообщение, последствия паралича, затруднившего ее речь в конце жизни.

В произведении, где из пяти главных действующих лиц трое (Хэйзель, Шейд и Градус) уже мертвы, а четвертое (Кинбот) находится на грани самоубийства, в произведении, пронизанном предощущением возможности загробной жизни, сам тот факт, что цепочка бессмысленных вроде бы слогов может быть расшифрована, – по крайней мере нами, извне, – кажется глубоко интригующим. Каким образом, однако, этот факт соотносится с другими аспектами романа? К примеру – с леденящим душу мгновением, испытанным Чарльзом II в земблянском туннеле, в тот момент, когда он включает свой фонарик и «тусклый свет, который он наконец выпустил на волю», становится «его драгоценнейшим спутником, Олеговым духом, призраком свободы» (130/154)? Или со стихотворением Шейда «Природа электричества», иронически предполагающем, что

Покойники, кроткие покойники – кто знает? —

Живут, быть может, в вольфрамовых нитях,

И на моем ночном столике горит

Умершая невеста другого.

И может быть, Шекспир затопляет целый

Город бесчисленными огнями <…> (347/223).

Как, прежде всего, это стихотворение соотносится с нашим ощущением опустошенности, которое сопровождает наше окончательное осознание факта гибели Шейда? Как и в повседневной жизни, мы не можем соединить нечто подобное блуждающему огоньку в амбаре, столь тревожному, столь потенциально важному для всех, вовлеченных в происходящее, с окружающим миром. Как это часто бывает, найденное решение лишь приоткрывает завесу над еще более глубокой задачей.

На грани

С самого начала «Бледный огонь» движется в ритме следующих одно за другим открытий: сексуальные пристрастия Кинбота, комические недостатки его Комментария, его королевское инкогнито, идентификация Градуса как Грея, душевное здоровье Кинбота, его идентификация как Боткина, его реальное прошлое и вероятное будущее и многие другие черты мира этого романа, важные и второстепенные. Перечитывая, мы обнаруживаем, что неожиданные переклички между частями романа сулят нам самые манящие и ускользающие открытия. Мы оценили вопиющую смехотворность – да и просто скандальность – несоответствия между apparatus criticus Кинбота и его очевидным предметом, «Бледным огнем» Шейда, и теперь нам, естественно, кажется загадочной и многозначительной неослабевающая гармония между нарочито диссонирующими частями романа. Вот некоторые примеры этой скрытой согласованности:

(1) «Бледный огонь» в названии поэмы, пронизанной мыслью о смерти, «бледный свет» в «Зачарованном амбаре», и «тусклый свет… Олеговым духом» в туннеле, по которому Чарльз II совершает свой побег;

(2) Периодическое возникновение в Комментарии слов «бледный огонь» или их отзвуков, иногда явно умышленно: Шейд сжигает карточки