«Бледный огонь» Набокова. Волшебство художественного открытия - Брайан Бойд

class="sup">20 и Дэвид Лодж (1996)21. Сын писателя и переводчик его произведений Дмитрий Набоков включился в сетевую дискуссию, чтобы поделиться своим воспоминанием о том, что изобретение Шейда Кинботом (или наоборот) казалось его отцу едва ли не большим абсурдом, чем если бы они выдумали друг друга22, но поскольку в одном из набросков Набоков приписывает Указатель имен Шейду (который таким образом должен был остаться в живых после своей столь детально описанной смерти)23, даже это воспоминание не может положить конец спору.

В 1998 году в ходе сетевой дискуссии на Nabokv-L Эллен Пайфер процитировала приведенное ею в 1980 году «бесконечно здравое» наблюдение Роберта Олтера (1975): «Поскольку этот роман не является джеймсианским экспериментом в области надежности точки зрения в повествовании, нет никакой причины ставить под сомнение исходный базис романа, то есть существование Поэмы и ее автора с одной, и существование безумного автора-Комментатора с другой, изнаночной, стороны»24. При всем здравомыслии этого замечания Олтера оно – равно как и другие аргументы, оспаривающие точку зрения на Шейда как на автора книги, – ставит под сомнение необходимость поиска истинного ответа как такового. Чем тщательнее мы изучаем роман, тем сильнее он заставляет нас искать объяснение странному резонансу между умами и мирами Шейда и Кинбота, какими бы отдаленными эти умы и миры нам ни казались. Действительно, роман этот не джеймсианский эксперимент, пробующий на прочность надежность повествовательной точки зрения, но в то же время он остается истинно набоковским исследованием читательской способности к открытию, читательской восприимчивости того, что проистекает из скрытых областей реальности.

Те, кто опровергает единое авторство Шейда, редко обращают должное внимание на то невероятное напряжение, которое привносят в роман переклички его частей, создавая в конечном счете описанное Кернаном ощущение того, что «все в переплетающемся замысле этого романа ведет нас к чему-то другому, дразнит нас своей тщательно продуманной архитектоникой, которая, стоит только понять ее назначение, позволит пробиться к смыслу сквозь преграду текста»25. (Только вот само это слово «дразнит», естественное для сторонника невозможности выбора между Шейдом и Кинботом, представляется мне неверным.) Шейдианцев же (включая и меня самого) настолько завораживает необходимость найти объяснение мучительной тайны скрытой согласованности частей романа и заложенному в нем обещанию радикального откровения, что они упускают из вида те возражения против шейдианской позиции, которые антишейдианцам представляются очевидными и абсолютно неопровержимыми (к этим, действительно решающим, возражениям мы скоро вернемся).

Кинбот

Поскольку «Бледный огонь» – и поэма, и Комментарий, не говоря уже о разрыве между ними, – заключает в самом себе пищу для размышлений – контраст между Шейдовым порядком и Кинботовым хаосом, Шейдовой возможностью самореализации и Кинботовым отчаянием, готовностью Шейда выйти за пределы себя в область воображения и стремлением Кинбота навязать себя миру, – не говоря уже о куда более пронзительном расхождении между уверенностью Шейда в том, что грядет, и шокирующей грубостью его смерти, – многие искушенные читатели, подобно Олтеру и Пайфер, считают, что нет никакой нужды в дальнейших поисках. Идя на поводу у этого ощущения, они, однако, забывают о читательском опыте и отстраняются от самой текстуры романа, хотя бы просто от множественности его внутренних взаимосвязей, которые словно предвосхищают некое откровение, маня нас тем, что Кернан называет «возможностью найти абсолютный смысл, если мы только сможем проследить и свести воедино мириады аналогий, которые выглядят как намеки на этот самый абсолютный смысл»26. Действительно, может показаться, что переклички и лейтмотивы «Бледного огня» – и особенно то, что Бэдер именует «“бессознательными” взаимосвязями между поэмой и Комментарием»27, – способны сойтись в одной точке, сомкнуться, сложиться в подобие ключа, который откроет некую, еще невидимую нам, дверь.

Может ли оказаться, что Кинбот написал обе части романа? Согласно первому повествовательному уровню он действительно обладает воображением, способным изобрести причудливый мир Зембли, а если это так, почему бы ему не выдумать куда более прозаичный мир Аппалачии? «Бледный огонь», однако, быстро опровергает вероятность единого авторства Кинбота. Не страдая излишней скромностью, Кинбот объявляет о своей способности «подражать любой прозе на свете (но странным образом не стихам – я никуда не годный рифмач)» (991/332), и правдивость этого признания подтверждается провальными ритмом и рифмами тех вариантов, который он пытается сфабриковать. Если бы он мог писать стихи, как Шейд, ему не пришлось бы умолять Шейда, чтобы тот увековечил Земблю в стихотворном эпосе «Solus Rex»; он просто сделал бы это сам, и все его отчаяние, и вся его смехотворная, наивная гордость тем, что он стал наперсником и вдохновителем Шейда, улетучились бы. Кинбот слишком уж озабочен собственной персоной, ограничен своим женоненавистничеством, чтобы вообразить счастливый брак Джона и Сибиллы Шейд, к тому же для этого он слишком плохо знает Америку, если, конечно, не шутит сам над собой, сообщая: «Откровенно говоря, я тоже никогда не отличался в футболе или в крикете» (130/135) – столь самоуверенный и ранимый комментатор никогда не пошел бы на это. Ученому, настолько не владеющему собой, что он позволяет себе жаловаться на «очень громкий увеселительный парк» (Предисловие, 18), лишенному поэтических способностей и интереса к другим людям, незачем выдумывать Джона и Сибиллу Шейд, которые только отвлекали бы от великолепия Чарльза II.

Куда более тонкое, куда более правдоподобное, основанное на пусть и не столь значительной, но по-прежнему ключевой роли Кинбота, объяснение было выдвинуто Пеккой Тамми и Чарльзом Николом28. Что, если загадочная согласованность между поэмой и Комментарием может быть объяснена сознательной попыткой Кинбота сфабриковать видимость тесных взаимосвязей между поэмой и Земблей, попыткой, на которую он решается, обнаружив, что творение Шейда – вовсе не ожидавшийся им стихотворный эпос о Чарльзе II. В какой-то степени Кинбот действительно старается усилить взаимосвязь между поэмой и Комментарием. Когда он пишет: «Бедный поэт был теперь перевернут на спину и лежал с открытыми мертвыми глазами, направленными кверху на вечернюю солнечную лазурь» (1000/339), – это, несомненно, напоминание нам о «лазури» из второй строки поэмы29. Когда Кинбот описывает Шейда, сжигающего целую стопку карточек с отвергнутыми вариантами «в бледном огне мусорной печи» (Предисловие, 21), он отсылает нас к названию поэмы, а также косвенно подтверждает свой тезис, согласно которому поэма, явно не имеющая никакого отношения к Зембле, могла бы его иметь, если бы не цензурное вмешательство ревнивой Сибиллы: «Я, увы, понимаю слишком хорошо, что результат, в его бледной и прозрачной форме, не может быть сочтен за прямое эхо моего повествования» (42/92). Он даже заявляет: «Мой комментарий к этой поэме, который теперь находится в руках моих читателей, представляет собой попытку