«Бледный огонь» Набокова. Волшебство художественного открытия - Брайан Бойд

историей и как настойчиво он пытается навязать ее Шейду, чтобы создать ситуацию, на которой основывается все в романе. Даже отношения Кинбота с Дизой – согласно одной интерпретации, эта коллизия является творческим ответом Кинбота на портрет Сибиллы в поэме30 – на самом деле должны быть чем-то таким, что Кинбот уже описывал Шейду в деталях до того, как прочитал хоть одно слово поэмы, потому что, подведя итог этой части своей истории, он сообщает: «Когда во время очередной прогулки в мае или июне 1958 года я предложил Шейду весь этот дивный материал, он лукаво поглядел на меня и сказал: “Все это очень хорошо, Чарльз. Но есть два вопроса. Как вы можете знать, что все эти интимные подробности о вашем ужасном короле правда?”» (433–434/248). Если бы Кинбот действительно выдумывал все это, его Шейд не мог бы назвать короля «ужасным»: в поступках короля Кинбот видит только его очарование. Четкий контур и яркие краски того, что Кинбот представляет Шейду как «нашу синюю беспросветную Земблю» (991/331), должны быть созданы до того, как Кинбот столкнется с лазурной образностью Шейда. Нет, Кинбот ничего не изменил в образе Зембли для того, чтобы подогнать ее к поэме Шейда31.

Второе допущение, согласно которому Кинбот умело сметал поэму и Комментарий тончайшими словесными нитями, не объясняет таких ключевых перекличек, как между словами Шейда о том, что он «готов стать цветочком / Или жирной мухой» (523–524), и тем, что Сибилла называет Кинбота «королевских размеров оводом (king-sized botfly)» (247/199)32, что полностью противоречит обычной практике Кинбота. Из-за чрезмерного эгоизма Кинботу не хватает самоконтроля («и будь она проклята, эта музыка», «Господи Иисусе, помоги же мне как-нибудь», 47–48/107), и стоит ему только сделать что-то, с его точки зрения, утонченное, он с гордостью спешит привлечь к этому наше внимание. Так Кинбот радостно сообщает: «Я удовольствовался тем, что на пути к выходу ловким движением пальцев распустил, проходя мимо Джеральда Эмеральда, его галстук бантом» (Предисловие, 31); он мстит Шейдам за то, что они не пригласили его на день рождения Джона, допуская «невероятно грубую» аллюзию на Пруста и самодовольно отмечая: «Я очень хитрый земблянец» (181/189). Решив создать необычный стилистический эффект в Комментарии, Кинбот не может не отметить беспрецедентность этого эффекта: «Это, вероятно, первый случай, что тупая боль отдаленности передается посредством стилистического приема» (47–48/106); или: «Никогда еще неизбывный ход судьбы – Градуса, иными словами, – не имел столь чувственного оформления» (131–132/157).

Кинбот настолько зачарован собой в образе Чарльза II, что он без зазрения совести возвращается к этому образу по любому мало-мальски достойному поводу. Шейд упоминает «родителей», и, уделив лишь пол-абзаца родителям Шейда (эту информацию Кинбот нехотя позаимствовал из некролога профессора Хёрли), Кинбот посвящает шесть страниц отцу и матери Чарльза II (71); Шейд пишет: «Одна нога на горной вершине», – и Кинбот тут же ухватывается за эту возможность, чтобы посвятить десять страниц своим воспоминаниям о побеге через хребет Бера (149). Кинбот насыщает Комментарий Земблей совершенно неоправданно и неумело, просто потому что не может не делать этого, а не потому, что исходит из некоего утонченного аргумента, согласно которому поэма и Комментарий глубоко взаимозависимы. Открыто, скорбно, настойчиво он признает, что в поэме нет ничего от его Зембли, кроме – если допустить на мгновение хоть какую-то вероятность того, что Шейд был тронут его повествованием, – самим же Кинботом грубо подделанных вариантов. Кинботу не хватает сдержанности, скромности и мотивации, необходимых для того, чтобы оснастить поэму и Комментарий теми перекличками, которые тревожат и мучают хорошего читателя. Мы нуждаемся в ином решении.

Шейд

Если призрачные переклички между поэмой и Комментарием не могут быть отнесены на счет Кинбота, может ли оказаться так, что обе части книги написаны Шейдом? В «Бледном огне» Шейд заявляет, что всю свою жизнь он бьется с «недопустимой бездной» смерти (179), бьется посредством своего искусства, посредством неослабевающих усилий своего воображения. В начале поэмы он воображает себя свиристелем, который разбился о стекло его окна, и проецирует этот образ на лазурь мира, лежащего за гранью смерти: «Я был тенью свиристеля, убитого…» В финале поэмы Шейд сравнивает свою уверенность в разумном устройстве мира, уверенность в существовании жизни после смерти со своей уверенностью в том, что обязательно проснется на следующее утро, – и гибнет через несколько минут после того, как записывает последние строки поэмы. Согласно Кинботу, убийца Шейда – Тень, стеклодув, чей день рождения, как ни странно, приходится на то же число, что и дни рождения Шейда и Кинбота33. Кинбот считает себя королем, чей герб украшен похожей на свиристеля птицей (прим. к стр. 1–4/84); если прочитать имя убийцы Шейда Якоба Градуса (Jacob Gradus) обратно, получится «Сударг Бокай» (Sudarg of Bokay) – «гениальный зеркальный мастер» (см. Указатель имен), в чьих небесно-голубых зеркалах наверняка отражаются незабвенные зеркальные образы вступительных строк поэмы. Есть в этом что-то странное. Не решил ли Шейд сыграть роль Градуса и затем спроецировать свой образ за грань смерти, вообразив себя Кинботом, гражданином и жрецом лазурного мира Зембли?

Говоря в поэме о времени, проведенном им в Институте Подготовки к Потустороннему, Шейд подчеркивает, что за гранью смерти он «готов стать цветочком (floweret) / Или жирной мухой», но «никогда» не согласится «позабыть» (523–524). Обратим внимание на то, что Сибилла называет Кинбота «“слоновым клещом”, “королевских размеров оводом”, “глистом” (macaco worm34), “чудовищным паразитом гения”» (247/199), в то время как в Указателе встречается: «БОТКИН, В., американский ученый русского происхождения <…>; гигантский овод (king-bot), личинка вымершего паразита, водившегося в мамонтах и, как полагают, ускорившего их филогенетический конец»35. Кинбот открыто гомосексуален; гомофоб Эмеральд называет его «расфуфыренной куколкой» (894/308; в оригинале «quite the fancy pansy», точнее «расфуфыренная фиалка»); среди всех цветов и «цветочков» (flowerets) в английском языке есть только два растения, названия которых оканчиваются на «–et»: bluet (василек) и violet (более распространенное название фиалки), стоящая в конце первой строки (515) первого двустишия того отрывка, где появляется «floweret», рифмующийся с «forget» и создающий дополнительную пару рифм к «violet – yet». Как в «Аде», Набоков заставляет Вана язвительно ассоциировать фиалки (violets, pansies) c гомосексуальным капитаном Тэппером36, в «Бледном огне» он прикладывает немало усилий, чтобы слова Шейда о том, что он «готов стать цветочком / Или жирной мухой», ассоциировались с гомосексуальным Кинботом, «королевских размеров оводом» (king-sized botfly), который озабочен лишь тем, чтобы не дать миру позабыть о его земблянском прошлом. Может быть, эти строки Шейда – лукавое признание в том, что