«Бледный огонь» Набокова. Волшебство художественного открытия - Брайан Бойд

свою скромность в качестве положительного полюса повествования. Кинбот трижды упоминает о том, что Мэйн-Холл, главное здание вордсмитского кампуса, был переименован в честь Шейда (Предисловие, 28; 47–48/107 и 949–2/321) – проявление неслыханной гордыни, которую трудно приписать вполне равнодушному к славе Шейду, в особенности если он всего лишь выдумал свою смерть.

Даже если бы Шейд и выдумал свою смерть – что объясняет негодование, вызываемое шейдианским прочтением, – как сильно пострадал бы от этого роман! Было время, когда меня так завораживало увеличение потенциала Шейда, предполагаемое таким прочтением романа, и то, как он при этом справляется со своей ситуацией чуть ли не благодаря силе художественного вымысла, что я, как все шейдианцы, готов был закрыть глаза на то, чем это могло бы обернуться для его мира, а также на то, что шейдианское прочтение становится в этом контексте практически бессмысленным. Если мы представим себе Шейда, который подстраивает в Нью-Уае свою фиктивную смерть, чтобы прикоснуться к тому, что находится за ее гранью, по другую, так сказать, сторону зеркала, что тогда случится в день выхода поэмы в свет? Удастся ли Шейду исчезнуть вместе с Сибиллой, как Герман из «Отчаяния» планировал исчезнуть вместе с женой и начать новую жизнь, подстроив «свою» смерть (а на самом деле убийство двойника ради выплаты страховки)? Может ли он остаться в Нью-Уае и превратиться в мишень для подтрунивания, для косых взглядов, вызванных его странной тщеславной выдумкой, которая представит его самого вознесенным до небес лестью Кинбота, а его университетских коллег – приниженными насмешками Кинбота над их глупостью и фальшивостью? Если Шейд выдумал Кинбота как способ преодолеть «одиночное заключение в самом себе», то в день публикации поэмы он не то что не сможет выйти за пределы себя, но окажется в центре внимания всего города, всей страны, тысяч надоедливых кинботов.

Или все-таки мы можем спасти шейдианскую гипотезу, заявив, что если Шейд выдумал свое собственное убийство, то тогда он, конечно же, выдумал и большую часть своей жизни? В книге «Владимир Набоков: Американские годы» я писал: «Разумеется, по мере того, как крепнет наша уверенность, что Шейд является автором и поэмы, и Комментария, все сильнее слабеет наша вера в то, что человек, который сумел изобрести Земблю и свое собственное убийство, представит нам в поэме свою жизнь в истинном свете, а не станет подгонять поэму и Комментарий друг к другу. Чем больше автономности видим мы в Шейде-художнике, тем менее отчетливыми становятся контуры Шейда-человека. Другими словами, он начинает трансформироваться в Набокова»41. В «Бледном огне» находят воплощение самые тяжкие потери Набокова, как фактические, так и воображаемые: утрата России, случайное убийство его отца, страх за жизнь единственного сына Дмитрия из-за его пристрастия к альпинизму и автогонкам42. То, как Шейд справляется с потерей дочери, оказывается параллелью к тому, как сам Набоков справляется с потерей отца с помощью убийства Шейда.

Но если Шейд выдумывает Кинбота, Земблю и свою смерть, он также должен радикально переосмыслить, выдумать заново и свою подлинную жизнь – ведь Кинбот, по крайней мере внешне, становится вроде бы реальной частью жизни Шейда в его последние месяцы, – выдумать заново до такой степени, что Нью-Уай, Вордсмит и даже Сибилла и Хэйзель (равно как и ее смерть) становятся чем-то сомнительным. Согласно шейдианскому прочтению, Шейд, как единственный автор поэмы, Комментария и Указателя, пытается справиться, настолько изобретательно, насколько он способен, с фактом смерти, однако ни жизнь, ни смерть (его собственная или его дочери) не дает ему достаточно сил для этого.

Нам по-прежнему необходимо иное решение. Давайте думать.

Часть третья

Синтез: пере-перепрочтение

Открытие как повествование

…синтез пронзительного художественного удовольствия…

9

Преображение

Решения и задачи

Успешное решение набоковских задач – как, впрочем, и задач шахматных и жизненных – часто требует отклонения мысли от заданного курса, хода конем в область воображения. Попробуем на некоторое время отойти от проблемы перекличек между поэмой «Бледный огонь» и Комментарием, от попыток определить, кто несет за них ответственность, и сконцентрироваться на той линии замысла, которую мы можем проследить от начала до конца, на той линии, которая помимо нашей воли приковывает к себе внимание всякий раз, когда мы перечитываем роман.

Изложив обстоятельства самоубийства Хэйзель в Песни Второй, Шейд в начале Песни Третьей рассказывает об Институте Подготовки к Потустороннему («I. P. H.») и размышляет о том, возможно ли встретиться на том свете с теми, кого мы любили. В конце Песни Четвертой Шейд объявляет, что он

…не без основания <…> убежден, что жизнь есть после смерти,

И что моя голубка где-то жива, как не без основания

980 Я убежден, что завтра, в шесть, проснусь

Двадцать второго июля тысяча девятьсот пятьдесят девятого года…

Разумеется, Шейд не просыпается утром следующего дня, и это обстоятельство кажется опровержением убежденности, что его «голубка где-то жива».

Вопрос о том, жива ли где-то Хэйзель или нет, приобрел первостепенную важность для Шейда сразу после смерти его дочери. «Я был тенью свиристеля, убитого / Ложной лазурью оконного стекла», – начинает он поэму, в самом центре которой помещает самоубийство Хэйзель, спровоцированное тем, что пришедший на первое свидание с ней, но не видевший ее до этого юноша ретируется, неожиданно «вспомнив» о заранее условленной встрече:

После его ухода молодые люди постояли

Втроем перед лазурным входом.

Лужи были перечеркнуты неоном; и с улыбкой

Она сказала, что она будет de trop и предпочла бы

400 Вернуться домой.

С помощью этих лазурных полос неона1, отразившихся в лужах, Шейд намекает на то, что даже в образе свиристеля («waxwing»), с его «ложной лазурью» и подразумевающимися «красными, как бы восковыми, полосками» («wax-red streaks», 1–4/83) на крыльях, он проецирует себя за грань смерти, чтобы узнать, есть ли там Хэйзель.

Желание это не ослабевает на протяжении всей поэмы. Описывая свои дом и сад в Песни Первой, Шейд говорит:

У меня там была любимая молодая кария

50 С крупными темно-нефритовыми листьями и черным, щуплым,

Источенным бороздками стволом. Закатное солнце

Бронзировало черную кору, по которой, как развившиеся

Гирлянды, спадали тени ветвей.

Теперь она крепка и шершава, хорошо разрослась.

Белые бабочки становятся бледно-лиловыми, когда

Пролетают в ее тени, где как будто тихо покачивается

Призрак качелей моей маленькой дочери.