«Бледный огонь» Набокова. Волшебство художественного открытия - Брайан Бойд

отделить эти отзвуки, и огненную зыбь, и бледные фосфорные намеки, и множество подсознательных заимствований у меня» (1000/341). Ирония здесь в том, что этот, наиболее изысканный, из отголосков названия поэмы содержит одновременно отголосок шекспировского источника этого названия, который Кинбот так и не потрудился установить. «Зыбь» этого последнего примечания идет от «Тимона Афинского», чего Кинбот не осознает, равно как не чувствует он этой «зыби» и в том случае, когда признается: «Не без удовольствия перечел я мои комментарии к его строкам и поймал себя на заимствовании некоего опалового отсвета пламенной сферы моего поэта, а также на бессознательном подражании прозаическому стилю его собственных критических статей» (42/93). Признание это следует за пассажем о «бледной и прозрачной форме» поэмы, который еще более отчетливо перекликается с источником названия, причем не прямо, не сознательно, но посредством шекспировского четверостишия, того самого, откуда Шейд заимствует «бледный огонь»; Кинбот только что процитировал это четверостишие по другому поводу (39–40/91) в обратном переводе с земблянского, и оно, несмотря на отсутствие в нем словосочетания «бледный огонь», продолжает раздаваться в его сознании.

Самые утонченные из этих отголосков названия поэмы, таким образом, оборачиваются насмешкой над самим Кинботом, а наиболее очевидные из них представляют собой его неприкрытые, если не грубоватые, аллюзии, фривольно обыгрывающие название, как будто говорящие: «Я предложил тебе “Solus Rex”, а ты дал мне “Бледный огонь”. Смотри же, что я могу сделать с твоим названием. Почему же ты не смог сделать ничего подобного с моими завораживающими видениями?» За исключением этих нескольких отраженных отблесков названия поэмы, Кинботу нет никакой нужды множить связи между Земблей и поэмой Шейда. Кинбот хотел, отчаянно хотел, чтобы Шейд изложил его рассказ стихами, но поскольку Шейд этого не сделал, объявленная и явленная Кинботом неспособность к стихосложению означает, что он ничего не может поделать с этим фактом и переписать поэму по собственному желанию. В результате все, что ему остается, это сообщить о своих попытках навязать Шейду земблянские предания да посетовать на то, что его материалом не воспользовались. Кинбот хочет, чтобы мы почувствовали боль, причиняемую ему этой изменой:

Мы знаем, как твердо, как глупо я верил, что Шейд сочиняет поэму, вроде романа в стихах, о земблянском короле. Мы были подготовлены к ужасному разочарованию, которое мне предстояло. О, я не надеялся, что он посвятит себя полностью этой теме! Она, конечно, отлично могла быть сплетена с чем-нибудь из его собственной жизни и со всякими американизмами, – но я был уверен, что поэма будет содержать те изумительные события, которые я ему описал, персонажей, которых я для него призвал к жизни, и всю неповторимую атмосферу моего королевства. Я даже предложил ему хорошее заглавие, заглавие книги, существовавшей во мне, страницы которой ему предстояло разрезать: Solus Rex. Вместо того я увидел «Бледный огонь», что для меня ровно ничего не означало. Я начал читать поэму. Я читал ее все быстрее и быстрее. Я мчался по ней, рыча как взбешенный молодой наследник, читающий завещание старого обманщика. Где были зубчатые стены моего закатного замка? Где была Зембля Прекрасная? Где хребет ее гор? Где ее долгий трепет сквозь туман? И мои прекрасные мальчики-цветочники, и ее радуга цветных окон, и паладины Черной Розы, и вся дивная повесть? Ничего этого не было. Моего сложного приношения, которое я навязывал ему с терпением гипнотизера и упорством любовника, там просто не было. Ах, я не могу выразить эту муку! (1000/339–340).

Поскольку Кинбот не в состоянии смастерить земблянскую поэму собственными силами, одна из оставшихся у него альтернатив – это заявить, что в поэме Шейда было бы больше земблянского материала, если бы Шейд был волен писать так, как его к тому побуждала дружба с Кинботом: «Постепенно ко мне вернулось мое обычное самообладание. Я перечел “Бледный огонь” более внимательно. Он понравился мне больше теперь, когда я ожидал меньше. А это, что это было такое? Что это была за смутная, дальняя музыка, что за отблески красок в воздухе? Там и сям я открывал в нем, и в особенности – в особенности – в его бесценных вариантах, отзвуки и блестки моей мысли, долгую зыблющуюся границу моего величия» (1000/341). Завидуя близости Сибиллы к Шейду, Кинбот придумывает версию, согласно которой Сибилла подвергает поэму цензуре, удаляя земблянские элементы, которые Кинбот и подделывает в качестве доказательства этой цензуры (42/93). Его подделки смехотворно неуклюжи и бездарны, они не вяжутся с теми местами поэмы, к которым должны относиться, их ритм неуклюж, рифмы бесконечно банальны, но даже оставаясь на этом низком уровне, ему порой слишком трудно заполнить пропуск сколько-нибудь правдоподобной строкой (см. «вариант» в прим. к стр. 130/136). От первого из поддельных вариантов – «Ах, только б описать я не забыл, / Что друг о некоем короле мне сообщил» (прим. к стр. 12/85; именно этот вариант позволяет ввести земблянскую тему в Комментарий) – Кинботу приходится смущенно отказаться ниже, хотя он и не удаляет эти строки («Я мог бы вычеркнуть их перед публикацией, но это значило бы переделывать все примечание или, по крайней мере, значительную его часть, а на подобные глупости у меня нет времени», 550/263), поскольку это лишило бы его предлога для упоминания Зембли. Ряд других «земблянских» вариантов едва ли не с гордостью определяются в Указателе имен как «прибавление К.», но они лишь подтверждают то, что Кинбот знает и признает: помимо шитой белыми нитками выдумки насчет вариантов, якобы принадлежащих перу Шейда, у Кинбота нет доказательств того, что Шейд вообще намеревался написать поэму о Зембле, как хотелось Кинботу. Кинбот может настаивать только на том, что «закатное рдение этой истории подействовало как катализатор на самый процесс непрерывного творческого кипения, который позволил Шейду создать поэму в 1000 строк за три недели» (42/92).

Гипотеза, согласно которой Кинбот ответственен за утонченно-подсознательные переклички между поэмой и Комментарием – в качестве оппозиции поразительно неуклюжим «вариантам», – подразумевает либо то, что Кинбот адаптировал земблянский материал таким образом, чтобы он лучше встраивался в поэму Шейда, либо то, что он начинил Комментарий целым рядом скрытых вербальных ассоциаций, в корне отличающихся от поверхностного «флирта» с названием поэмы.

Первое допущение бессмысленно и противоречит фактам. Если бы Кинбот адаптировал земблянскую историю к поэме, ему бы не удалось извлечь так много из своего разочарования от их несогласованности, и не было бы нужды в поддельных вариантах. Кроме того, повествование о Зембле – ее синяя атмосфера, туннель, побег через горы – должно быть уже в основном готово, судя по тому, как Кинбот гордится этой очаровательной