«Бледный огонь» Набокова. Волшебство художественного открытия - Брайан Бойд

В книге «Набоков и роман» (1980) Эллен Пайфер выступила против той стратегии прочтения набоковских романов, которая, казалось, доминировала в шестидесятые и семидесятые годы. Пайфер убедительно доказала, что романы Набокова не просто литературные игры, но истории, герои которых решают важные вопросы, однако нежелание Пайфер видеть в романах Набокова головоломки противоречит набоковскому уподоблением отношений читателя и писателя отношениям между составителем шахматной задачи и ее разгадчиком. Очевидно, что взаимосвязанные детали, подобные только что отмеченным, служат тому, чтобы привлечь наше внимание, спровоцировать наше любопытство, заставить нас найти их смысл. Пайфер красноречиво защищает такие набоковские ценности, как внимание к детали, памяти, любопытству и воображению, но если важны эти вещи, почему при этом неважно, что некоторые детали, которые мы запоминаем, странным образом соотносятся с другими деталями, что вызывает нашу творческую реакцию? Набоков писал: «Процесс разгадывания головоломки является чистейшим и базовым актом человеческого ума»37. Оттого что мы начнем смотреть сквозь пальцы на головоломки, заключенные в набоковских текстах, эти головоломки не исчезнут, но то, что уникально именно для Набокова, может быть нами постепенно утрачено.

Переклички типа «тень / Тень», «свиристель / шелкохвост», «отражение / зеркало» начинают казаться не случайностью, а результатом замысла, причем, вероятно, замысла Шейда. Шейд начинает поэму, проецируя свой образ за грань смерти: возможно, образ свиристеля – ключ к истории Кинбота; возможно, Шейд не умер, а выдумал и Кинбота, и убийство, а также написал Комментарий. Действительно, не заявляет ли он в Песни Третьей после того, как «фонтан» («fountain»), возникший в загробном переживания госпожи З. в результате опечатки, оказывается «горой» («mountain»):

[806] Как вдруг был осенен мыслью, что это-то и есть

Весь настоящий смысл, вся тема контрапункта;

Не текст, а именно текстура <…>

Если Шейд хотел показать взаимосвязь между своей поэмой и тем, что только кажется чьим-то комментарием к поэме, текстура доминировала бы над текстом; его попытка спроецировать себя на тень свиристеля, на лазурь может с успехом быть предвосхищением его проецирования себя на Земблю, эту безоблачную «страну отражений» (894/304).

Но Шейда, как мы знаем, убивают. Гипотеза, согласно которой он написал Комментарий, требует, чтобы его убийство тоже было вымышленным: для того, чтобы Шейд смог вообразить себя мертвым и живущим, как будто в душе Кинбота, жизнью кого-то, кто является зеркальным отражением его самого (изгнанником, а не домоседом, одиноким гомосексуалистом, а не счастливым в браке мужчиной, вегетарианцем, а не мясоедом, бородатым, а не гладко выбритым, левшой, а не правшой, и так далее), он действительно должен казаться мертвым.

Тем не менее аргументы, выдвигаемые против шейдианской гипотезы, исключают такое решение. Согласно одной из главных причин, по которой большинство анти-шейдианцев отвергают шейдианскую гипотезу, Шейд никогда прежде не обнаруживал способности к изощренным вымыслам; к созданию чудесных образов, подобных «тени свиристеля» или духа Шекспира, освещающего целый город, – да, но не вымышленных персонажей и сюжетов. Если Шейду шестьдесят один год и он способен на такую изощренную работу воображения, какой от него требует шейдианская гипотеза, почему он никогда не обращался к писательству?

Писателям случалось обнаруживать свои таланты поздно; Стерну было сорок шесть, когда он отвлекся от проповедей на «Тристрама Шенди». Куда более сильный довод был предложен Дэвидом Лоджем: как писатель, Лодж не может представить себе, что Шейд преобразил трагедию смерти своей дочери в трогательное автобиографическое повествование только для того, чтобы компенсировать им безумную выдумку Кинбота38. Сам Набоков в «Бледном огне» преображает смерть своего отца в сумбурный фарс гибели Шейда; на полях автобиографии Набоков превращает смерть отца в подобие космической шахматной партии, и хотя он не сочетает обе этих стратегии в одном произведении, в «Даре» его повествователь Федор помещает свое исполненное нежности обращение к отцу рядом с насмешливым, пародийным рассказом о жизни и смерти Николая Чернышевского. Все это, однако, не лишает довода Лоджа его силы.

Еще более основателен довод Дональда Бартона Джонсона, состоящий в том, что кто бы ни писал Комментарий, человек этот знает русский язык, в то время как у нас нет никаких доказательств того, что Шейд владеет этим языком39. В ходе сетевой дискуссии я привел следующий контраргумент: «Доводы такого рода можно с тем же успехом использовать для того, чтобы доказать, что Набоков не мог написать ни “Бледный огонь”, ни “Аду”, поскольку помимо земблянского в “Бледном огне” и голландского в “Аде” у нас нет подтверждений его владения каким-либо из скандинавских языков или голландским: задавшись такой целью, любой изобретательный художник слова может получить информацию о другом языке, достаточную для того, чтобы немного поиграть с его лексикой». Несмотря на то что в Комментарии очень немного связных русских фраз (длиннее всех фраза Хрущева: «Vï nazïvaete sebya zemblerami, a ya vas nazïvayu zemlyakami» (949–2/314), которую может понять и русист-первокурсник, хотя сочинить такой каламбур этому студенту куда сложнее), некоторые из этих фраз, на которых построена игра слов, требуют утонченного знания языка: так, в англо-русском словаре можно найти «тайник», но не устаревшую форму этого существительного – «потайник» (Указатель имен)40. Согласно роману Кинбот действительно знает русский, даже если он и вправду земблянин; Боткин, который то как будто бы стоит за Кинботом, то находится внутри него, несомненно, русский по происхождению. Кинбот, или Боткин, представляется намного более вероятным автором Комментария и Указателя имен, чем Шейд.

В то время как Джонсон видит в произведениях Набокова головоломки, Пайфер обходит их для того, чтобы приблизиться к персонажам и их поступкам. Решительный гуманизм Пайфер не лишен своей силы, но, если им руководствоваться последовательно, критерий этот дает нам окончательные доводы против шейдианской гипотезы. Защищая антишейдианскую позицию Лоджа в своем докладе на набоковской конференции в 1995 году в Университете Ниццы, Пайфер показала, что Шейд должен быть, вопреки фактам, очень нескромным, чтобы создать Кинбота, который может позволить себе, к примеру, такой пассаж: «Глядя на него, я всегда испытывал возвышенное чувство изумления, в особенности в присутствии других людей, людей более низкого разряда. Это изумление усугублялось сознанием, что они не чувствуют того, что чувствую я, не видят того, что я вижу; что они воспринимают Шейда как нечто само собой разумеющееся вместо того, чтобы напитывать, если можно так выразиться, каждый нерв романтикой его присутствия» (Предисловие, 34–35). Контраст между скромностью и добротой Шейда и нескромностью и самовлюбленностью Кинбота был бы скомпрометирован Шейдом, если бы он попытался подспудно представить