«Бледный огонь» Набокова. Волшебство художественного открытия - Брайан Бойд

в компании которого Шейд когда-то прогуливался «каждый второй вечер», особенно ценя в Хентцнере его осведомленность о растениях и животных («он уважал Хентцнера за знание “названий предметов”», 347/215). Звучащие менее чем через страницу после неудачной идентификации Кинботом «виргинийской белянки», эти слова следует воспринимать как ясную набоковскую директиву: мы обязаны идентифицировать эту бабочку. Нет сомнений, что Шейду она знакома: ранее Кинбот уже сетовал на «кокетливую манеру» его «друга» «указывать концом своей трости на различные любопытные натуральные предметы» во время их закатных блужданий: «Ему никогда не надоедало иллюстрировать этими примерами необычное сочетание Канадской Зоны с Южной, “представленных”, как он выражался, в этом месте Аппалачии, где на нашей высоте в приблизительно 1500 футов северные виды птиц, насекомых и растений встречаются вперемежку с южными представителями» (238/196). Будь Кинбот чуть внимательнее, он вполне мог бы слышать о «виргинийской белянке», которая действительно является бабочкой преимущественно Переходной Зоны7, как и Lycaeides melissa samuelis, или «карнерская голубянка» (Karner Blue), которой сам Набоков дал наименование в 1943 году и впервые увидел в полете в 1950-м8.

Западновиргинийская белянка – «темновато-белая с дымчатыми, серо-коричневыми чешуйками»9, и, подобно брюквеннице, с которой ее долго путали, «склонна избегать людей»10. Согласно энтомологу Роберту Майклу Пайлу, полной противоположностью западновиргинийской белянке является Vanessa atalanta: «Эту незабываемую бабочку не спутать ни с какой другой <…>. Она садится на человеческое плечо в саду чуть ли не каждый день <…>. В середине лета этих бабочек можно часто видеть гоняющимися друг за другом»11. По справедливому наблюдению Кинбота, atalanta, или «красный адмирал», «исключительно игривое насекомое». Шейд говорит, что западновиргинийская белянка появилась в окрестных лесах в мае, и это наблюдение предшествует горестному замечанию о его дочери: «Увы, гадкий лебеденок так и не превратился / В многоцветную лесную утку». Кинбот правильно толкует это место, говоря о том, что многоцветная лесная утка несравнимо привлекательнее грязно-белого лебеденка. Однако западновиргинийская белянка тоже грязно-белая, ее чешуйки ясно различимы, и кроме того, она избегает людей, – как «трудная, угрюмая» Хэйзель, страдавшая от псориаза12.

Хэйзель пошла в отца, а не в мать. В перевернутой Шейдом сказке гадкий лебеденок Хэйзель должна была превратиться в лесную утку с ее роскошным темным окрасом, но этого, увы, не произошло. А что, если это «увы <…> так и не» тоже перевернуто? Что, если западновиргинийская белянка Хэйзель – грязновато-белая, крупночешуйчатая, пугливая – после смерти воплощается в Vanessa atalanta и становится похожей на свою мать не только внешне («Моя темная <…> Vanessa, <…> / Моя восхитительная…»), но и внутренне: ее угрюмость сменяется радостной общительностью?

Если Хэйзель может обернуться бабочкой atalanta, это неожиданно объясняет исключительно сильный смысловой заряд, который несет в себе образ бабочки, встречающей Шейда перед смертью; это объясняет повторение отголосков слова «atalanta» в сообщении тетушки Мод и прибавило бы иронии вопрошаниям Кинбота: «Фольклорные персонажи, что ли? Феи? Или бабочки-капустницы?» – в примечании о западновиргинийской белянке, которое предшествует месту о лесной утке и лебеде; это объясняет цепь образов, связывающую сад, тени, бабочек и призрак Хэйзель. Цепь эта началась с белых бабочек, меняющих цвет в тени вещей, связанных с памятью Хэйзель:

55 Белые бабочки становятся бледно-лиловыми, когда

Пролетают в ее тени, где как будто тихо покачивается

Призрак качелей моей маленькой дочери.

Теперь эта цепочка, похоже, замыкается еще одной бабочкой и детской горкой, отзывающейся на детские качели, а также зрелищным разливом темноты, приходящим на смену белизне:

Она снялась опять, и в следующее мгновение мы увидели, как она резвится в упоении беззаботной быстроты вокруг лаврового куста, то и дело присаживаясь на лакированный лист и соскальзывая вниз по срединному желобку, как мальчик по перилам лестницы в день своего рождения. Затем прилив тени дошел до лавров, и великолепное бархатно-пламенное создание растворилось в нем.

Когда Хэйзель в одиночестве отправилась на край Дальвичского леса, собираясь исследовать «Зачарованный амбар», подобно пугливой западновиргинийской белянке, «появившейся в наших лесах», она была встревожена и угрюма. Теперь ее «гадкость» и депрессия сменились великолепной расцветкой и смелой игрой бабочки atalanta, чей облик она принимает на время. Тогда она была «трудной и угрюмой», склонной сидеть в одиночестве и что-то монотонно бормотать. Сейчас она не только стала походить на свою мать внешне, но и так же, как Сибилла, поддерживает Шейда в его труде, аплодируя поэме, работу над которой он только что завершил.

Подтверждение

Такое прочтение наверняка привело бы к решению загадки потусторонней жизни Хэйзель, центральной для поэмы Шейда, особенно в контексте ее незапланированного финала – контексте разрыва между уверенностью автора в том, что он проснется на следующее утро, и его неожиданной гибелью. Такое решение могло бы показаться абсурдно смелым предположением, если бы не присущий и Шейду, и Набокову постоянный интерес к теме загробной жизни (Вера Набокова даже назвала это «главной темой» Набокова13) и если бы к этому решению не подводило многое, как в самом «Бледном огне», так и в других произведениях Набокова. Шейд мельком упоминает «странные страхи, странные фантазии, странную силу / Характера [Хэйзель] – так, однажды она провела три ночи, / Исследуя какие-то звуки и огоньки / В старом амбаре» (строки 344–347), – не говоря больше ни слова об этом эпизоде. После нескольких пере-прочтений мы, в отличие от Шейда и его дочери, наконец можем увидеть в этих огоньках послание тетушки Мод, предупреждающее о том, что грозит Шейду, и даже предсказывающее появление бабочки-аталанты незадолго до его гибели. Если один герой романа каким-то образом продолжает существовать за гранью смерти, а вопрос о потусторонней жизни другого героя ставится так настойчиво, как в случае Хэйзель, могло бы показаться странным, если бы ответа на этот вопрос не было бы в романе, пусть нам и потребовалось бы перечитать его много раз, чтобы этот ответ обнаружить.

То, что Хэйзель в обличии бабочки Vanessa попалась на глаза Шейду и даже впорхнула в его поэму с того света, может показаться неожиданным, но знакомым читателю Набокова приемом. В рассказе «Сестры Вэйн»14 призраки двух женщин привлекают внимание повествователя игрой света и тени и без его ведома руководят его поступками и словами в то время, как он признает всю безнадежность своих попыток хоть мимолетно узреть сестер за гранью смерти. В романе «Прозрачные вещи» (набоковское название «Сквозняк из прошлого», 1972) призрак персонажа, умирающего в ходе повествования, ведет рассказ и в последнем предложении приглашает главного героя переступить порог смерти, как Хэйзель-аталанта пытается приветствовать своего