«Бледный огонь» Набокова. Волшебство художественного открытия - Брайан Бойд

Покойники, кроткие покойники – кто знает? —

Живут, быть может, в вольфрамовых нитях,

И на моем ночном столике горит

Умершая невеста другого.

И может быть, Шекспир затопляет целый

Город бесчисленными огнями…

И пламенная душа Шелли

Завлекает бледных ночниц в беззвездные ночи.

Уличные фонари пронумерованы, и возможно,

Что номер девятьсот девяносто девятый

(столь ярко светящий сквозь зеленое дерево) —

Это один из моих старых друзей.

А когда над мертвенно-бледной равниной

Играет вилка молнии, в ней, может быть, живут

Мучения какого-нибудь Тамерлана,

Рев тиранов, раздираемых в аду (347/223–224).

Пусть для Кинбота фраза «огонек <…> снова заблестел» – не более чем стилистическая связка, но озорной образ электрической трансмутации покойников в этом стихотворении на самом деле кажется своего рода отголоском трехчастного эпизода в «Зачарованном амбаре»: первая ночь, проведенная там Хэйзель, начинается мощной грозой и выводит на сцену огонек, который, по предположению Кинбота, мог быть всего-навсего отблеском «игрушечного фонарика скрытого в засаде бездельника» (347/220). Кинбот подозревает подвох, не зная того, что знаем мы: фонариком этим водила призрачная рука тетушки Мод.

Выдуманный Набоковым нью-йоркский журнал «Денди и Бабочка», на первый взгляд, может показаться всего лишь шуточной отсылкой к «Нью-Йоркеру», на каждой юбилейной обложке которого красуется лорнирующий бабочку Юстас Тилли35. Эта трансформация названия «Нью-Йоркера» предстает совсем в ином свете после того, как у нас появляются основания видеть Хэйзель в бабочке, из неброской весенней белянки превратившейся в лучезарного «красного адмирала». Шейд начинает рассказ о печальном отрочестве Хэйзель с образа бабочки, весенней белянки, оплакивает «гадкого лебеденка», так и не превратившегося в «многоцветную лесную утку», и смиряется с тем, что «из отполированной ночи» за Хэйзель никогда не заедет поклонник «в белом кашне» (строки 315–334)[36].

Хэйзель рассталась с жизнью после того, как поклонник за ней все-таки заехал, взглянул на нее и тотчас ретировался, – и теперь образ роскошной, экстатической бабочки atalanta служит ей воздаянием за ее былое унижение. С помощью «пада ата… улок…» тетушка Мод попыталась возвестить о смерти Шейда в мрачном, – несмотря на троекратный взмах крыльев аталанты, – сообщении. В обличии бабочки Хэйзель удается передать с того света куда более плодотворную весть.

Прогуливаясь по соседнему с Дальвичем лесу, Браунинг думал о «человеке, одиноко проходящем по жизни» и незаметно вдохновляющем людей. Как Пиппа вдохновляет окружающих, как Психея Кановы вдохновляет Жюля, Хэйзель в образе души-бабочки в 1958 году, через год после своей смерти, посылает своему отцу, сидящему у себя дома на Дальвичском шоссе, идею стихотворения, которое будет опубликовано в журнале «Денди и Бабочка». Номер 999 в стихотворении «Природа электричества» не может не напомнить нам как о номере последней строки последнего произведения Шейда, так и о том, что, написав эту строку, Шейд видит радостную бабочку atalanta – воистину своего «старого друга», – когда переходит переулок, направляясь к дому Гольдсвортов и навстречу смерти. За год до смерти Шейда, зная, что не сможет предотвратить предсказанное тетушкой, Хэйзель находит более творческий, чем криптографическое бормотание, способ ввести в жизнь отца тему неотвратимой смерти.

Вместо не поддающегося расшифровке негативного послания Мод Хэйзель предвосхищает отцовскую смерть, которая наступит вскоре после того, как он напишет 999-ю строчку будущей поэмы в куда более озорном, находчивом, утонченном и праздничном послании; она не оставляет неуловимый код, чтобы отец попытался его прочитать, но помогает Шейду написать стихотворение, которому суждена долгая жизнь, которое удивляет читателя, которое оставляет пусть даже шуточную вероятность того, что умершие озаряют светом бытие живых, что в отличие от невнятного, нечитаемого послания тетушки Мод умершие будут продолжать освещать жизнь читателей этого стихотворения. Записав на бумаге 999-ю строку поэмы, Шейд действительно встречает «одного из старых друзей», «столь ярко светящего сквозь столь зеленое дерево». Хэйзель не может предотвратить смерть отца, но она находится рядом с ним в момент его смерти.

10. От Аппалачии к Зембле: отвергнутая женщина

Не самозваный дух

Опыт, полученный Шейдом в Институте Подготовки к Потустороннему, привел его к пониманию того, что от сиюминутного ждать нечего:

И когда мы потеряли наше дитя,

Я знал, что не будет ничего: никакой самозваный

Дух не коснется клавиатуры сухого дерева, чтобы

650 Выстукать ее ласкательное имя; никакой призрак

Не встанет грациозно, чтобы нас

Приветствовать в темном саду, близ карии.

Нам, знающим о послании тетушки Мод и о явлении Хэйзель в образе Vanessa atalanta в финале поэмы, когда ее мать стоит «близ карии», может показаться, что это уверенное отрицание разрешится ироническим переворачиванием, подобно тому как самоуверенное неприятие рассказчиком в «Сестрах Вэйн»1 теории Цинтии Вэйн о вмешательстве в нашу жизнь потусторонних аур иронически переворачивается – и аурой, через которую он проходит, и последними словами его рассказа, документирующими провал его попыток разглядеть хоть малейшую тень Цинтии в своем сне, словами, продиктованными ему, того не знающему, самими покойными Цинтией и Сивиллой2.

Ниже Шейд вводит в поэму переклички с Элиотом и Гёте:

«Ты слышишь этот странный звук?»

«Это ставень на лестнице, мой друг».

«Этот ветер! Не спишь, так зажги и сыграй

Со мною в шахматы. Ладно. Давай».

«Это не ставень. Вот опять. В углу».

«Это усик веточки скребет по стеклу».

«Что там упало, с крыши скатясь?»

660 «Это старуха-зима свалилась в грязь».

«Мой связан конь. Как тут помочь?»

Кто мчится так поздно сквозь ветер и ночь?

Это горе поэта, это – ветер во всю свою мочь,

Мартовский ветер. Это отец и дочь.

Вспоминая о другой теплой, ветреной мартовской ночи ровно через год после самоубийства Хэйзель, Шейд подражает Элиоту («Игре в шахматы» – второй части «Бесплодной земли»), отдавая таким образом дань элиотовским строкам из «Четырех квартетов», которые вызвали тогда к жизни столь драгоценную для него беседу с Сибиллой и дочерью – любовно вспоминаемый им эпизод из Песни Второй, «триптих <…> / Где изображенные события остаются навеки»3. Зловещие ноты в строках Элиота из «Игры в шахматы» вызывают в памяти Шейда еще более зловещего «Лесного царя» с его образом