«Бледный огонь» Набокова. Волшебство художественного открытия - Брайан Бойд

в четырех вариантах мата; другими словами, будучи совершенно бессмысленной и вредной обузой на доске, не играя никакой роли в последующем развитии партии, он должен уйти в изгнание в нейтральный угол, позади инертной пешки и пребывать там в бездействии и безвестности19.

В некотором смысле Сибилла-Vanessa – это белая королева, мешающая решению задачи, стоящей перед Шейдом и перед читателем. Мы должны понять, что сама по себе Сибилла не играет никакой роли в решении, но если Хэйзель превратится в королеву (как в шахматах, когда пешка достигает последней клетки20), она сможет стать похожей на мать после смерти, как не могла при жизни, – сможет сыграть роль бабочки Vanessa. В одно и то же время на шахматной доске оказываются две белые королевы, две бабочки Vanessa, причем именно вторая, а не первая, делает возможным ключевой ход, который ведет к решению.

Точка схождения

Если одно из наших чувств не ошибется в своем восприятии, остальные поддержат его. Следуя примеру природы, Набоков дает нам возможность разными способами утвердиться в правильности отождествления Хэйзель с бабочкой atalanta. Примечание к эпизоду в «Зачарованным амбаре» содержит в себе ключ к этому отождествлению. «Говорящий огонек», чье сообщение записывает Хэйзель, можно объяснить проделками «скрытого в засаде бездельника» с «игрушечным фонариком» или «собственной изобретательной истеричностью» Хэйзель, но если эти объяснения не выдерживают критики, а так оно, судя по всему, и есть, то даже в ходе первого чтения послание огонька напоминает встречу со сверхъестественным больше, чем что бы то ни было еще в романе. Тем не менее даже Хэйзель, которая в этой сцене единственный раз выглядит воодушевленной, не в состоянии извлечь какого-либо вывода из послания, дешифровать которое можно только узнав о смерти Шейда. После того, как мы дешифровали послание и нашли в нем ту бабочку atalanta, которая приветствует Шейда, идущего навстречу своей смерти, образ этой бабочки начинает требовать более глубокого осмысления.

Примечание, в котором описывается эта самая сверхъестественная сцена «Бледного огня», вводит в повествование натуралиста Поля Хентцнера, чье знание «названий предметов» как раз и призывает нас узнать побольше о весенней белянке и обнаружить таким образом параллель к интерпретированной Шейдом сказке о гадком утенке. Пространное примечание о «Зачарованном амбаре» указывает нам еще один путь к разгадке превращения Хэйзель. Однажды во время прогулки с Хентцнером и Шейдом сын Хентцнера сообщил: «Тут папа писает» («Here Papa pisses»). Это «бессмысленное» замечание, сделанное на краю Дальвичского леса, намекает, как мы помним из главы шестой, на то, что, подобно скромной Пиппе из драмы в стихах «Pippa Passes» («Пиппа проходит мимо»), которую Роберт Браунинг задумал, гуляя в лесу около Дальвича, непритязательный Хентцнер вдохновляет Шейда намного больше, чем Кинбот, навязывающий поэту свои сказки о Чарльзе II. Замечание это, однако, намекает и на кое-что другое.

Во второй части драмы Браунинга Пиппа вдохновляет скульптора Жюля, поклонника и подражателя Антонио Кановы. В одном из эпизодов Жюль благоговейно замирает перед знаменитым произведением Кановы – статуей Психеи, которая держит в руке бабочку, символизирующую ее душу21. Во Втором издании Уэбстеровского словаря о Психее говорится так: «Греч. миф. Милая девушка, олицетворение души, обычно изображаемая с крыльями бабочки и символизирующая бессмертие»22. У Браунинга завистливые художники, задетые глубокой преданностью Жюля своему призванию, с помощью подложных писем заставляют его влюбиться в некую таинственную поклонницу. В результате Жюль женится на наивной девушке, принужденной завистниками сыграть роль этой поклонницы и сразу же после венчания сознаться в обмане. Когда девушка произносит заученные по указке завистников слова, Жюль чувствует, что она испытывает к нему подлинное чувство. Он слышит песню Пиппы, проходящей в это время мимо, и песня эта убеждает его взглянуть по-новому и на невесту —

Look at the woman here with the new soul,

Like my own Psyche, – fresh upon her lips

Alit, the visionary butterfly,

Waiting my word to enter and make bright…

Взгляни на эту женщину с ее новой душой,

Она словно моя собственная Психея: губ ее едва

Коснулась воображаемая бабочка,

Ожидающая момента, когда мое слово войдет и принесет свет…23 —

и определиться со своей обновленной жизнью с ней и с новым направлением своего творчества. Драму Браунинга связывает с Хэйзель и образ юной Пиппы, которая незаметно для людей изменяет их жизнь, и статуя Психеи с ее бабочкой – эмблемой бессмертия души.

Хэйзель не смогла понять послание призрачного огонька, и даже Кинбот, несмотря на все свои усилия, не смог найти в нем ни «малейшего указания на судьбу бедной девушки» (347/220). Завершая свое примечание о «Зачарованном амбаре», Кинбот пишет: «В сказках всегда бывает “три ночи”, и в этой грустной сказке также была третья ночь». Кинбот рассказывает о событиях третьей ночи в форме довольно удачно написанного драматического отрывка, представляющего сцену бесплодного ожидания Хэйзель и ее родителями появления говорящего огонька. Пьеска заканчивается так: «Проходит две минуты. Жизнь безнадежна, загробная жизнь бессердечна. Слышно, как Хэйзель тихонько плачет впотьмах. Джон Шейд зажигает фонарь. Сибилла зажигает папиросу. Заседание закрыто» (223). Эксперимент, поставленный Хэйзель, обнаруживает безнадежную пропасть между слабым проблеском надежды на потустороннюю жизнь, существование которой, казалось, подтверждал «кружок бледного света», и бессмысленной реальностью темного амбара. Но, приглядевшись внимательнее, мы найдем здесь отсылку к «судьбе бедной девушки» – вот только едва ли мы сможем назвать Хэйзель «бедной девушкой» после ее потрясающего явления в образе бабочки Vanessa.

Еще одна линия доказательств ведет к той же точке. В одном неожиданном отступлении Кинбот и Шейд беседуют о расовых предрассудках, уловив антисемитские нотки в разговоре членов профессорского клуба. Кинбот замечает, что «молодой негр-садовник (см. прим. к стр. 998), которого [он] недавно нанял – вскоре после того, как дал отставку незабвенному квартиранту (см. Предисловие), – неизменно употребляет слово “цветной”. На основании опыта возни со старыми и новыми словами (заметил Шейд) он решительно возражает против этого эпитета не только потому, что он не дает правильного художественного впечатления, но также и потому, что его смысл слишком зависит от применения и от применяющего» (470/252). Чувствуя, что он недостаточно четко сформулировал свою художественную оппозицию эпитету «цветной», Шейд добавляет:

<…> в первых научных работах о цветах, птицах, бабочках и т. п. иллюстрации раскрашивались от руки прилежными акварелистами. В дефективных или преждевременно выпущенных публикациях контуры на некоторых таблицах оставались пустыми. Противопоставление выражений «белый» и «цветной» человек всегда напоминало моему поэту столь упорно, что заслоняло общепринятый