«Бледный огонь» Набокова. Волшебство художественного открытия - Брайан Бойд

Воплощение Хэйзель в «красном адмирале» отчетливее всего перекликается с похожей, но куда более явной стратегией, использованной Набоковым в самом начале своей писательской карьеры. Отрицательные выводы, к которым приходит герой, потерявший ребенка, подобно Шейду с его «Увы, гадкий лебеденок так и не превратился / В многоцветную лесную утку» или «никакой призрак / Не встанет грациозно, чтобы нас / Приветствовать в темном саду, близ карии»), меняют свой знак на триумфально положительный в результате умозаключения, согласно которому ребенок в результате неслыханного преображения продолжает жить после смерти.

В рассказе «Рождество» (1924) овдовевший персонаж Слепцов должен найти в себе силы свыкнуться со смертью сына – страстного энтомолога. Приехав зимой в свой летний загородный дом, разбитый горем отец переносит несколько принадлежавших сыну вещей из неотапливаемого главного здания в теплый флигель. Среди вещей оказывается «коробка из-под английских бисквитов» с коконом какой-то экзотической бабочки, о котором сын вспоминал во время своей последней болезни, жалея, что не забрал его в город, но утешая «себя тем, что куколка в нем, вероятно, мертвая»15. Читая дневник сына – ловля бабочек, подростковая влюбленность (так и оставшаяся для отца секретом!) в девушку, живущую на соседней даче, – Слепцов, не в силах справиться с горем, решает покончить жизнь самоубийством на следующий день:

Слепцов зажмурился, и на мгновение ему показалось, что до конца обнажена земная жизнь – горестная до ужаса, унизительно бесцельная, бесплодная, лишенная чудес…

И в то же мгновение щелкнуло что-то – тонкий звук, – как будто лопнула натянутая резина. Слепцов открыл глаза и увидел: в бисквитной коробке торчит прорванный кокон, а по стене, над столом, быстро ползет вверх черное сморщенное существо величиной с мышь. Оно остановилось, вцепившись шестью черными мохнатыми лапками в стену, и стало странно трепетать. Оно вылупилось оттого, что изнемогающий от горя человек перенес жестяную коробку к себе, в теплую комнату, оно вырвалось оттого, что сквозь тугой шелк кокона проникло тепло, оно так долго ожидало этого, так напряженно набиралось сил и вот теперь, вырвавшись, медленно и чудесно росло. Медленно разворачивались смятые лоскутки, бархатные бахромки, крепли, наливаясь воздухом, веерные жилы. Оно стало крылатым незаметно, как незаметно становится прекрасным мужающее лицо. И крылья – еще слабые, еще влажные – все продолжали расти, расправляться, вот развернулись до предела, положенного им Богом, – и на стене уже была – вместо комочка, вместо черной мыши – громадная ночная бабочка, индийский шелкопряд, что летает, как птица, в сумраке, вокруг фонарей Бомбея.

И тогда простертые крылья, загнутые на концах, темно-бархатные, с четырьмя слюдяными оконцами, вздохнули в порыве нежного, восхитительного, почти человеческого счастья16.

В «Бледном огне» Набоков также использует натуралистские детали, подразумевая сказочное превращение западновиргинийской белянки в «красного адмирала»: расцветку бабочки atalanta («как цветное пламя», «великолепное бархатно-пламенное создание»), время ее вылета – сумерки; ее неуловимость для глаза – яркие цвета передних крыльев и приглушенные коричневые оттенки задних представляют собой защитную окраску типа «мелькни и ослепи», призванную «сбить хищника с толку»17 («Глаз не мог уследить за быстрой бабочкой в солнечном луче, то вспыхивавшей, то исчезавшей и вспыхивавшей вновь, почти пугая подражанием сознательной игре»); и, возможно, прежде всего ее характер, ее дружелюбную пытливость и настойчивость («Раз или два до этого мы уже замечали тот самый экземпляр, в то же самое время, на том же самом месте»).

Почти сорок лет назад Набоков выбрал «павлиноглазку атлас», самую крупную из всех бабочек, размах крыльев которой достигает двадцати шести сантиметров, для сходной комбинации: меткое наблюдение натуралиста, наделение насекомого едва ли не человеческими чувствами и намек на сверхъестественное. Различия между ранним и поздним примерами столь же разительны, как и сходства. Если Слепцов не настолько слеп, как это подразумевает его фамилия, он сам может стать свидетелем «чуда», может отказаться от своего решения свести счеты с жизнью, видя величие выходящей из кокона бабочки и переживая пробуждение надежды на то, что у его умершего сына тоже могут вырасти огромные крылья18. Шейд видит бабочку Vanessa и восхищается ею, но при жизни – и однажды даже на грани смерти – ему не удается получить однозначного сигнала с той стороны. В рассказе «Рождество» мы сразу же улавливаем всю иронию «чуда», которое опровергает вывод Слепцова о том, что жизнь «лишена чудес». В «Бледном огне», однако, все, что мы можем разглядеть с первого раза, это смерть Шейда, почти сразу же опровергающая не только выраженную им уверенность в том, что он проснется на следующее утро, но и саму вероятность того, что его «голубка где-то жива». Тот факт, что жизнь не дает никакого прямого указания на существование чего-либо за ее пределом, зрелый Набоков принимает как условие своего исследования инобытия. Это, однако, не исключает куда более ошеломляющих открытий, чем те, что он мог вообразить себе двадцати пяти лет от роду, когда написал «Рождество».

Бабочка Vanessa: задача и ее решение

Совсем скоро в тексте «Бледного огня» найдутся новые доводы в пользу того, что превращение Хэйзель из тусклой весенней белянки в Vanessa atalanta, существо, куда более похожее на ее мать, дает нам решение загадки ее жизни после смерти. Но перед этим давайте ненадолго сосредоточимся на технике набоковского письма. Как указывает Элвин Кернан, особую значимость образа Vanessa atalanta из примечания Кинбота ощущают даже читатели-новички. Этот образ сразу же воспринимается как обещание, как решение задачи, которую мы еще не можем сформулировать. Но даже тогда, когда мы осознаём, до какой степени проблема смерти и возможного потустороннего бытия Хэйзель существенны для всей поэмы Шейда, даже тогда, когда разрешение этой проблемы становится все более насущным, после того, как становится очевидной ее связь с эпизодом в «Зачарованном амбаре» и отголосками слова «atalanta» в послании, мы все еще не можем воспользоваться аталантой как решением, потому что Шейд недвусмысленно идентифицировал с этой бабочкой свою жену, а не дочь.

Набоков – мастер составлять задачи, как на шахматной доске, так и на странице книги. Одну из своих шахматных задач он сравнивает с художественной задачей, которая стояла перед ним, когда он работал над ранним романом «Подвиг», но аналогия эта скорее ближе замыслу «Бледного огня»:

Результат напоминает мне шахматную задачу, которую я сочинил однажды. Ее прелесть заключается в парадоксальном первом ходе: белая королева имеет четыре свободных клетки в своем распоряжении, но на любой из них он будет мешать (такая сильная фигура – и «мешать»!) одному из белых коней