«Бледный огонь» Набокова. Волшебство художественного открытия - Брайан Бойд

отца, у которого смерть вот-вот вырвет ребенка из рук. У читателей «Бледного огня» отсылка к Гёте ассоциируется с образом Чарльза II, бегущего во тьме и страхе через горы Зембли и повторяющего про себя строки из «Лесного царя». Еще немного, и поймем всю глубину иронического переворачивания уверенности Шейда в том, что ему уже никогда не суждено получить весточку от Хэйзель.

Если дух Хэйзель в 1958 году вдохновил Шейда на написание «Природы электричества» и если Кинбот въехал в дом на Дальвичском шоссе в начале 1959 года, не могла ли Хэйзель повлиять также и на Кинбота – как Пиппа, которая в драме Браунинга влияет на жизнь никак не связанных друг с другом людей? Если, как мы уже выяснили в седьмой главе, земблянские фантазии Кинбота возникают только после того, как он поселяется по соседству с Шейдом, не могла ли Хэйзель каким-то образом подтолкнуть его к этим фантазиям?

Зеркальные слова

Сразу после примечания о «Зачарованном амбаре» Кинбот так комментирует слова Шейда «она оборачивала слова»: «Один из примеров, приводимых ее отцом, странен. Я совершенно уверен, что это я однажды, когда мы обсуждали “зеркальные слова”, заметил (и я помню изумленное выражение на лице поэта), что “колесо”, прочитанное наоборот, дает “оселок”, а “T. S. Eliot” – “toilest”. Впрочем, правда и то, что Хэйзель Шейд была кое в чем похожа на меня» (347–348/224). Два следующих примечания также несут в себе скрытые отсылки к «Четырем квартетам» Элиота как источнику трудных слов, которые Хэйзель просит объяснить. Шейд находит странным и тревожным то, что слова Кинбота перекликаются со словами Хэйзель, которую он никогда не встречал, но переклички эти будут становиться все более частыми и навязчивыми4.

Лейтмотив поэмы Элиота – фраза «в моем конце мое начало», а также ее вариация («в моем начале мой конец»), и эта модель, кажется, воспроизводится и в слабости Хэйзель к прочтению слов задом наперед (даже имени самого Элиота), и в образе бабочки atalanta, вспышка красного цвета на крыльях которой в конце «Бледного огня» напоминает о свиристеле из начала поэмы.

Кинбот указывает на то, что именно он вдохновил Шейда на обращение «колеса» в «оселок», но, как это часто бывает в «Бледном огне», сам указатель должен быть развернут в противоположную сторону. На этой стадии прочтения мы можем не только прослеживать все линии романа, но и имеем все основания быть уверенными в том, что они не случайные украшения, а метки, ведущие к скрытым смыслам. Как подсказывают группы перевернутых слов, концов, становящихся началами, – равно как и другие повторы, аллюзии и мотивы, сходящиеся воедино, – Хэйзель вдохновляла Кинбота, и не только в случае обращения «колесо» в «оселок». Ее слабость к «зеркальным словам» начинает казаться одним из наиважнейших источников вдохновения для Кинботовой Зембли, этой «страны отражений», где говорят на «языке зеркал».

Вскоре после прибытия в Нью-Уай Кинбот прячет неприятные ему фотографии четырех девочек Гольдсворт под зимней одеждой в их стенном шкафу. После смерти Шейда Кинбот какое-то время хранит четыре песни «Бледного огня», в которых, как он все еще считает, рассказана его история, «под кучей девичьих калош, отделанных мехом ботиков и белых резиновых сапог, наваленных на дне стенного шкафа, из которого я вышел, как будто это был конец тайного прохода, который вывел меня из моего зачарованного замка, прямо из Зембли, в эту Аркадию» (1000/338).

Земблянские фантазии Кинбота развиваются только после того, как он обосновывается в Нью-Уае, пока живет в доме «алфавитной семьи» Гольдсвортов, чьих дочерей зовут Альфина, Бетти, Викки и Грейс (в оригинале Alphina, Betty, Candida, Dee). В поврежденном, но при этом ясном рассудке Кинбота эти имена порождают короля Альфина (Alfin), королеву Бленду (Blenda), короля Чарльза (Charles) и королеву Дизу (Disa). Квартет дочерей Гольдсвортов строится от самой старшей Грейс к самой младшей Альфине, словно бы по образцу фразы «в моем конце мое начало» из «Четырех квартетов» Элиота. Эта модель откликается в алфавитных последовательностях, наполняющих дом Гольдсвортов (четыре комплекта детских энциклопедий, романы, которые читает госпожа Гольдсворт, расставленные по порядку – от «Амбры навсегда» до «Японского Дзэна»), которые выражаются в названии воображаемого королевства Чарльза II – Зембля (Zembla), начинающегося с последней буквы английского алфавита и заканчивающегося первой, или в воображаемом путешествии Кинбота, которое начинается в Зембле, а заканчивается в Аркадии.

Рассказ Кинбота начинается с отца Чарльза II короля Альфина, явной экстраполяции Альфины Гольдсворт: снова двойное эхо фразы «в моем конце мое начало», поскольку в сознании Кинбота младшая дочь Гольдсвортов превращается в старшего из его воображаемых родителей. Хэйзель тонет в озере Омега, названного по последней букве греческого алфавита: девушка, которой нравилось переворачивать слова, ведет Кинбота к первой букве греческого алфавита, служащей отправной точкой для его воображаемой жизни в Зембле5, и через это – через короля Альфина, который разбивается о стену здания в «стране отражений», – к образу, заключенному в строке «альфа» поэмы ее отца.

Дева озера

По своему обыкновению, Набоков дает возможность прийти к самым неожиданным из приготовленных им открытий разными путями. Хэйзель топится в озере после того, как сходит с автобуса в местечке с определенно шотландским названием Локенхед (Lochanhead; шотл. гэльск. «lochan», «озерцо»6) и направляется к ледяной топи в Локен-Нек (Lochan Neck). Воспитателем Чарльза II Земблянского был шотландец, некий господин Кэмпбель, который мог наизусть декламировать «Макбета» и прививал юным принцессам любовь к «Погребальному плачу по лорду Рональду» из «Песен шотландской границы» Вальтера Скотта (71/120; по справедливому замечанию Жерара де Вриса, здесь мы имеем дело с «явной отсылкой» к «оценке, данной поэме первым биографом Скотта Джоном Локхартом, который писал, что она пробуждает “детское ухо к силе поэзии и мелодике стиха”»7). В «Деве озера» Скотта король северной страны8, который сохраняет свое инкогнито до самого конца этой поэмы, является на сцену, продравшись сквозь горные леса, слышит зов Девы озера и возвещает (слова эти – первая прямая речь в поэме): «“Я – незнакомец” – молвил Охотник, / Выходя из тени орешника» («A stranger I, – the Huntsman said, – / Advancing from the hazel shade»; I, 397–398)9. Скотт, разумеется, почерпнул название своей поэмы из артуровского мифа в изложении Томаса Мэлори, у которого Дева озера, существо туманно-сверхъестественное, вручает Артуру меч, дающий ему права на престол. Аллюзия к Скотту и стоящему за ним Мэлори словно бы подсказывает, что Кинбот выходит на сцену в роли короля северной страны «из тени Хэйзель Шейд» («from the hazel shade»), девы озера. Вдохновляя Кинбота