«Бледный огонь» Набокова. Волшебство художественного открытия - Брайан Бойд

строго говоря, мужское, и король ожидал появления с чердака мальчика-горца с голыми коленками, словно смуглого ангела. Вместо этого оттуда появилась молодая растрепанная девчонка» (149/163). Гарх ведет короля через горы, указывая путь. Когда он садится на траву «возле поросли спутанного карликового сосняка[38], она усаживается подле него, стягивает натянутый на голое тело свитер, «открыв голую спину и груди как бланманже и обдав своего смущенного спутника едким духом нехоленого женского тела. Она собралась было продолжать раздеваться, но он остановил ее жестом и встал» (149/165).

Король начинает спускаться со склона, все еще посмеиваясь «над конфузом девушки», и неожиданно оказывается на берегу небольшого горного озера:

В [его] прозрачно-индиговом растворе он увидел свое алое отражение, но странным образом, – что на первый взгляд показалось ему оптической иллюзией, – отражение было не у его ног, а гораздо дальше; кроме того, оно сопровождалось искривленным зыбью отражением скалы, торчавшей высоко над его местонахождением. И наконец, самая эта магическая натяжка образа заставила его распасться, и двойник в красном свитере и красной кепке повернулся и исчез, меж тем как наблюдатель оставался неподвижным. Тогда он приблизился к самому краю воды и там был встречен своим настоящим отражением, гораздо крупнее и яснее, чем то, что обмануло его. Он пошел вокруг озера. Высоко в темно-голубом небе торчала пустая скала, на которой только что стоял фальшивый король. Дрожь от alfear (непреодолимый страх, нагоняемый эльфами) пробежала у него между лопаток. Он прошептал привычную молитву, перекрестился и решительно направился к перевалу. На верхушке ближнего хребта steinmann (груда камней, наваленная в память восхождения) надел в его честь кепку из красной шерсти. Он продолжал шагать. Но его сердце было концом боли, тыкавшимся снизу в горло <…> (149/165–166).

Комический конфуз Гарх контрастирует с внезапной дрожью ужаса, который король испытывает, когда то, что он считал своим отражением, начинает двигаться. Этот ужас, однако, в свою очередь, оттеняет и усиливает радость славного избавления, когда король спускается к западному побережью и получает объяснение отражению, виденному в горах: сорок его сторонников, организованные Одоном, оделись в алое и спровоцировали полицию экстремистов на потешные догонялки по всей территории Зембли – отражение сторонника король и принял за свое собственное. Красная одежда, которая казалась такой предательски заметной и такой пугающей в озерном отражении, сейчас становится источником высочайшей гордости короля, когда он думает о своих героических юных сторонниках и обожателях, изображающих его по всей стране, отражающих его славу, умножающих его образ и воплощающих таким образом мечту нарцисса. Стоит ли удивляться, что Кинбот не может скрыть свое удовлетворение этим эпизодом, который он заключает фразой: «Надеюсь, это примечание доставило читателю удовольствие» (171).

Однако за мажорным аккордом, отмечающим этот момент в памяти Кинбота, можно расслышать и совсем другую тональность. Смотрясь в озеро и видя, как отражение человека в ярко-красной одежде начинает двигаться, король чувствует укол ужаса оттого, что его отражение живет собственной жизнью и сам он, возможно, не более реален, чем оно, словно внутри него есть кто-то, ему самому неизвестный. В этом красном короле, в этой боли, причиненной ему его отражением, достигает своей кульминации главная тема истории побега. В шахматной организации эпизода с туннелем, в шахматной партии дублирующих друг друга Бошана и Кэмпбеля, в том красном короле, которым Чарльз II становится, входя в таинственный туннель, и в том красном короле, чье отражение вдруг начинает жить собственной жизнью, история побега неизбежно вызывает в памяти не только кроличью нору, которой открывается «Алиса в Стране чудес», но особенно ту длинную партию в шахматы, которая идет на протяжении всей «Алисы в Зазеркалье», где Алиса сталкивается с напоминающими Бошана и Кэмпбеля близнецами Траляля и Труляля, с их пугающим Алису предположением, что она всего лишь снится Красному Королю19. Встревоженная Алиса пытается понять, кто кому снится, но в конце она просыпается совершенно уверенной в том, что как раз Красный Король приснился ей, а не она ему.

Подобно Алисе, другая девушка, Хэйзель Шейд, эта любительница «зеркальных слов», эта дева озера, помогает Кинботу увидеть сон о Красном Короле, помогает попасть в зазеркалье Зембли, где на одно мгновение в горах он неожиданно замечает в озерной воде кого-то, кто одновременно является им самим и другим.

Усмешка короля, который удаляется от сконфуженной Гарх и замирает, видя в озерной глади красную фигуру, себя и не-себя, приобретает новое тревожное звучание. Это напоминает о Хэйзель, бабочке-«красном адмирале», чья мечта создала этот зеркальный мир, деве озера, погрузившейся в свое озеро как раз из-за того, что едва знакомый ей молодой человек ушел, оставив ее одну. В испугавшем короля видении просвечивает та самая лазурь, которая отражается в перечеркнутой красным неоном луже в тот самый момент, когда несостоявшийся ухажер покидает Хэйзель.

Покидая Гарх, Чарльз II, разумеется, не причинит распутной горянке столько боли, сколько бесчувственность Пита Дина причинила ранимой Хэйзель. Однако на протяжении всего этого эпизода усиливается и другая тема. До того момента, когда король замечает отражение в озерной воде и дрожит от «alfear (непреодолимого страха, нагоняемого эльфами)», не перестают звучать отголоски «Лесного царя». Пробираясь по горам, сам наряженный будто король эльфов, Чарльз II повторяет про себя строки Гёте. На следующее утро, услышав, как отец зовет Гарх, король воображает себе «мальчика-горца с голыми коленками», этакого «смуглого ангела», перед которым ему было бы трудно устоять. Гарх оказывается женщиной, но, когда она усаживается рядом с королем под карликовым сосняком («elfinwood»), присутствие этого дерева сигнализирует о том, что, если бы Гарх оказалась мальчиком, король действительно попытался бы овладеть / завладеть им, как Лесной царь – ребенком из баллады Гёте. И эта тема, похоже, ведет к Хэйзель, ведь когда Шейд воображает своего ребенка в лапах смерти, он тоже поминает Лесного царя.

Для короля (и Кинбота) история побега через горы завершается триумфом, так как появление по всей Зембле множества красных королей не только спасает его, но также обнаруживает, сколько молодых героев готовы послужить ему, став его отражением и превратив его образ из чего-то крайне уязвимого и абсурдного в воплощение романтической героики. Тем не менее болезненный приступ ужаса при виде отражения в озере, резко обрывающий насмешки над Гарх, – самый жуткий эпизод земблянской саги, – соотносит разрушительную озабоченность самими собой Пита Дина и Короля (или Кинбота) как педофила.

С одной стороны, воображая эпизод с Красным Королем, Хэйзель подсказывает Кинботу образ его славы: побег из темницы одиночества, торжество над безразличием окружающих. С другой стороны, она позволяет тени реальных