«Бледный огонь» Набокова. Волшебство художественного открытия - Брайан Бойд

– между девушкой и ее пожилым наставником, то есть самим Свифтом, готовым, нисколько не смущаясь своего возраста и сана, подчиниться страсти к любой женщине, включая кого-нибудь вроде юной Ванессы, которая проявляет к нему, как ни странно, горячий интерес и отвечает взаимностью.

Шейд называет имя молодого человека, отвергнувшего Хэйзель, – Пит Дин (Pete Dean). Превратившись в бабочку Vanessa atalanta, Хэйзель встречает другого «Дина», который отвергает женщин, который отождествляет себя с деканом Свифтом, который любит «оборачивать слова» и их части, подобно ей и самому Свифту (колесо – оселок, decanus – Cadenus, Esther Vanhomrigh – Vanessa)28. Отвергнутая всеми мужчинами и обреченная на невыносимые страдания из-за своей непривлекательности, Хэйзель Шейд преображена как внешне – что бы это теперь ни значило, – так и внутренне. Хэйзель сочувствует безрадостному существованию соседа и поклонника ее отца, сочувствует человеку, который не в состоянии испытать интерес ни к одной женщине, красивой или нет. Она внушает ему возвышенное видение побега от реальности, в котором отражается – пусть в духе комической экзотики, но местами с ясно уловимыми отголосками неизбывной тоски – ее собственное признание самой себя как отвергнутой женщины, и одновременно, в снах о Дизе, одаривает его видением человеческих отношений, построенных на верности, отношений, способных вырваться из темницы собственного «я».

Роль, сыгранная Хэйзель в жизни Кинбота, заставляет предположить, что после того, как он поддается искушению самоубийства, после того, как он, иносказательно, отправляется в свое третье путешествие по туннелю к артистической уборной Ирис Ахт, Хэйзель и Кинбота может связать весьма своеобразная дружба – дружба женщины, которая свела счеты с жизнью из-за того, что почувствовала себя вытесненной из мира, и мужчины, которому эта женщина внушила яркую фантазию о себе самом, стоящем в центре своего собственного мира, где он и пребывал, пока неумолимая реальность не вынудила его искать убежища в смерти. Кинбот может обнаружить, что даже если сам Шейд и не был в состоянии проявить интерес к его персоне, это сделает Хэйзель, та, чья жизнь, подобно жизни Кинбота, была одинокой, трудной, несчастливой; та, которая благодаря своему потустороннему влиянию позволила ему прожить немного дольше – пока он воображал себя центром своего мира, являясь при этом центром ее реальности. И когда он это обнаружит, все полностью изменится.

11. «Бледный огонь»: начала и концы

Доказательства, скрытые Набоковым в «Бледном огне», указывают, что дух Хэйзель неким образом вдохновляет Кинбота на идею Зембли, потому что она чувствует эмоциональное родство с ним, хочет дать ему воображаемое утешение в его тоске и одиночестве, а еще потому, что Зембля дает ей шанс одновременно выразить свой опыт отвергнутой женщины и иронизировать над этим опытом. Ее скрытая роль неожиданно проясняет своеобразную соотнесенность унижений, перенесенных ею в Нью-Уае, и воображаемых земблянских триумфов Кинбота, соотнесенность, которую мы хоть и чувствуем на протяжении всего романа, но полностью не осознаем. Соотнесенность эта, однако, все-таки не способна объяснить наиболее отчетливые переклички между поэмой и Комментарием, которые тревожат нас с самых ранних моментов знакомства с романом «Бледный огонь».

Тем не менее нам под силу найти подступы к объяснению, по крайней мере, в самом глубоком из мотивов, которыми руководствуется Хэйзель. Оживляя воображение Кинбота видением Зембли, в которой ему отведена настолько блестящая роль, что он чувствует необходимость навязать Шейду историю своих «великолепных злоключений», чтобы тот обессмертил ее в стихах, Хэйзель получает возможность не только установить косвенную связь со своим отцом, но и вдохновить его на создание великой поэмы, которая, как она понимает, есть фрагмент чернового наброска судьбы.

В своем творчестве Набоков не просто исследовал вероятность загробной жизни, но и возможность общения между мертвыми и живыми. Снова и снова в таких его произведениях, как «Защита Лужина», «Дар», «Ultima Thule», «Сестры Вэйн», «Ада» и «Прозрачные вещи» («Сквозняк из прошлого»), он предполагает, что умершие действительно могут сообщаться с нами, хотя по эту сторону смерти – вне зависимости от того, насколько внимательно и творчески мы исследуем наш мир, – мы никогда не найдем неопровержимого тому подтверждения. И все-таки Набоков намекает на то, что само наше выражение неспособности различить потусторонние сигналы может быть признаком их существования или по меньшей мере доказательством существования невообразимого разрыва между условиями существования за пределами смерти и нашими. Умершая Хэйзель Шейд – причем со временем становится ясно, что действует она не в полном одиночестве, – как будто бы снабжает своего отца материалом для поэмы, которая сводит воедино ее смерть и его жизнь, равно как и занимавшее его на протяжении всей жизни исследование тайны смерти. Несмотря на всю свою уверенность в том, что он окружен некими силами, играющими «в игру миров», Шейд не в состоянии обнаружить какого-либо знака, тайно оставленного его дочерью как в тексте поэмы, так и в текстуре его жизни.

Кто дал вам вашу тему?

За несколько минут до гибели Шейд признается Кинботу, что почти закончил свою поэму: «Остается разрешить несколько пустяков, и (вдруг ударив кулаком по столу) вот я и одолел это, черт побери». Кинбот отвечает приглашением выпить вина у него дома и обещает поэту еще одно угощение, если Шейд согласится показать ему законченную работу:

«<…> я обещаю открыть вам, почему я дал вам, или, скорее, кто дал вам вашу тему».

«Какую тему?» – спросил Шейд рассеянно, опираясь на мою руку и постепенно вновь обретая контроль над онемелой ногой.

«Нашу синюю беспросветную Земблю, и Стейнманна в красном колпаке, и моторную лодку в приморской пещере, и…» (991/331).

Шейд уклоняется от темы Зембли, но соглашается выпить вина, в то время как Кинбот услужливо освобождает его от конверта с рукописью поэмы. Описывая этот драгоценный момент, Кинбот размышляет о чуде художественного слова:

Торжественно я взвесил в руке то, что нес слева под мышкой, и на мгновение почувствовал, что обогатился неописуемым изумлением, как если бы мне сообщили, что светляки подают зашифрованные сигналы от имени заблудших духов или что летучая мышь пишет поддающуюся прочтению повесть о пытках в ушибленном и зашельмованном небе (991/332).

Мы знаем, насколько Кинбот обманывается в своей уверенности в том, что он дал Шейду тему, но само то, что некие «светляки», некие «заблудшие духи» вдохновили создание сжимаемой им рукописи посредством поведанных Шейду земблянских фантазий, оказывается, при всей кажущейся маловероятности, таинственной правдой.

По мере того как образ Зембли формируется в сознании Кинбота, он оказывает на Шейда все большее и большее давление:

К концу