«Бледный огонь» Набокова. Волшебство художественного открытия - Брайан Бойд

мук потревожить его самообман, которому еще предстоит развернуться в полную силу, – тени всех ее мук от невозможности насладиться роскошью самолюбования или тени тех мук, которые способны причинить подобные Кинботу или Питу Дину эгоисты, не видящие никого, кроме себя, в зеркале собственного эгоизма.

Диза

Карл Ксаверий Земблянский без угрызений совести игнорирует Флёр де Файлер и без сожалений оставляет Гарх сидящей на земле с обнаженной грудью. В Зембле, однако, есть еще одна из отвергнутых им женщин, чье преследование глубоко тревожит его, пусть только и в сновидениях. От Дизы он отстраняется так же, как от Флёр или Гарх, сознавая, однако, что причиняет ей не просто мимолетную боль. Безнадежно преданная ему, Диза живет в непрерывных страданиях, поскольку она не в состоянии ни забыть о короле, ни вызвать у него малейшего проблеска любви.

Кинбот вводит Дизу в повествование в последнем из обширных примечаний, посвященных Чарльзу II. Совершив побег, король навещает ее на вилле «Диза» на Лазурном берегу. «Высокий, остриженный бородатый господин с букетом орхидей Disa uniflora, издали наблюдавший за ней, вошел к ней сквозь гирлянды теней. Она подняла глаза – и, конечно, никакие темные очки и никакой грим не могли ни на мгновение ее обмануть» (433–434/239). Путешествующий инкогнито, король «входит» («advanced») сквозь «гирлянды теней» («garlands of shade») – явное эхо двустишия из «Девы озера», в котором король является главной героине под видом простого охотника («“A stranger I,” the Huntsman said, / Advancing from the hazel shade»), и одновременно отсылка как к первому упоминанию Хэйзель в «Бледном огне» («У меня там была любимая молодая кария / С крупными темно-нефритовыми листьями и черным, щуплым, / Источенным бороздками стволом. Закатное солнце / Бронзировало черную кору, по которой, как развившиеся / Гирлянды, спадали тени ветвей. <…> / Белые бабочки становятся бледно-лиловыми, когда / Пролетают в ее тени, где как будто тихо покачивается / Призрак качелей моей маленькой дочери»), так и к ее последнему кружению в обличии бабочки Vanessа atalanta, которое едва ли не напоминает образ лаврового венка («в следующее мгновение мы увидели, как она резвится в упоении беззаботной быстроты вокруг лаврового куста <…>. Затем прилив тени дошел до лавров, и великолепное бархатно-пламенное создание растворилось в нем», 993–995/333).

Складывается впечатление, что душераздирающее описание Дизы подразумевает Хэйзель. На гербе Дизы нарисована бабочка Vanessa atalanta. Сама Диза названа по имени бабочки Erebia disa (англ. Arctic Ringlet), обитающей в Европе в северной Норвегии, Швеции и Финляндии, то есть, насколько мы можем предположить, как раз там, где находится Зембля20. Имя королевы, Disa, перекликается с названием адского города Дит (ит. Dis) из «Божественной комедии». Диза носит титул «герцогини Больстонской, из Великой Боли и Стона» («Duchess of Great Payn and Mone»), что звучит отголоском описания невыносимых телесных страданий Хэйзель:

351 Она улыбалась очень редко, и только

В знак боли [pain]. Она с ожесточением

Критиковала наши планы, и, без выражения

В глазах, сидела на несделанной постели,

Расставив опухшие ноги, чесала голову

Псориазными пальцами и стонала [moan],

Монотонно бормоча жуткие слова (курсив мой. – Б. Б.).

Отдавая дань имени Дизы, король дарит ей «цветок богов» (англ. Flower of the Gods), Disa uniflora, роскошный красный цветок, считающийся, пожалуй, самым красивым из всех орхидей, – своего рода превращение «красного адмирала» из насекомого в растение, перенос его из одно царства природы в другое.

Все это добавляет совершенно неожиданную модуляцию в самую таинственно-волнующую мелодию Комментария. Говоря о красоте Дизы, Кинбот ссылается на описание Сибиллы в «Бледном огне»:

В то время, когда писался этот поэтический портрет, модель была в два раза старше королевы Дизы. Я хочу избежать вульгарности, касаясь этих деликатных предметов. Но остается тот факт, что шестидесятилетний Шейд придает здесь хорошо сохранившейся сверстнице тот эфирный и вечный облик, который она сохранила или должна была сохранить в его добром, благородном сердце. Любопытно тут то, что Диза в тридцать лет, когда я видел ее в последний раз в сентябре 1958 года, странным образом походила – конечно, не на ту г-жу Шейд, которую я знал, а на идеализированный и стилизованный портрет, написанный поэтом в этих строках «Бледного огня». В действительности он был идеализирован и стилизован, лишь поскольку относился к старшей из двух женщин; в отношении королевы Дизы, какой она была в этот день на голубой террасе, он представлял собой прямое, неретушированное подобие. Верю, что читатель оценит странность этого, ибо если он не оценит ее, то нет смысла в писании стихов, или примечаний к стихам, или вообще чего бы то ни было (433–434/239–240).

Если мы помним, что, став бабочкой Vanessa atalanta, «красным адмиралом», Хэйзель потеряла роковое внешнее сходство со своим отцом и каким-то образом стала похожа на мать, это сверхъестественное сходство Дизы и Сибиллы становится еще более сверхъестественным.

Сходство Дизы и Сибиллы наделяет нас ключом ко всему повествованию о Зембле, этой «Semblerland, т. е. стране отражений или “схожих”» (894/304). Джон Шейд находит два доступных ему пути побега от конечности смертной жизни, уподобляемой им клетке или запертому улью: выход за пределы самого себя посредством своего искусства и тот выход, который он обретает в своей любви к Сибилле, в разделении своего существования с другим человеком. Эти двое связаны самыми сокровенными нитями: «И все время, и все время, любовь моя (начинает Шейд стихотворный отрывок, написанный им в последний день жизни), / Ты тоже здесь, под словом, поверх / Слога» (строки 949–951). Каждую написанную им строку, за трагичным исключением этой и тех немногих строк, которые следуют ниже, Шейд читает Сибилле вечером того дня, когда ему удается завершить очередной фрагмент.

Подобно Шейду, Кинбот тоже испытывает властную необходимость вырваться за пределы собственного «я». И тоже находит два пути для достижения этой цели: маниакальное самоутверждение, которое, естественно, только отвращает от него других людей и тем самым подчеркивает его изоляцию, и стремительная смена сексуальных партнеров. Эти два способа сходятся в его жалкой попытке обессмертить себя посредством искусства, навязывая Шейду свою историю и находя удовлетворение в «лучезарный дружбе» с соседом, за которым Кинбот ухаживает словно «тощий осторожный любовник».

Шейд, разумеется, не в состоянии ни ответить взаимностью на чувства Кинбота, ни согласиться на то, чтобы увековечить его историю в своих стихах. Однако в земблянской части повествования сама Диза указывает «бедному королю, бедному Кинботу» еще один путь. Ее любовь помещает Чарльза II