«Бледный огонь» Набокова. Волшебство художественного открытия - Брайан Бойд

мая я мог различить очертания некоторых моих образов в той форме, которую придал бы им его гений; к середине июня я наконец почувствовал уверенность, что он воссоздает в поэме ослепительную Земблю, горевшую в моем мозгу. Я завораживал его, я пропитывал его моим видением, навязывал ему с бесшабашной щедростью пьяницы все то, что сам не мог передать в стихах. <…> В моем карманном дневничке имеются беглые записи такого содержания: «Присоветовал ему героический метр»; «пересказал еще раз побег»; «предложил располагать тихой комнатой в моем доме»; «обсудил возможность записывать мой голос для его нужд» и, наконец, под датой 3 июля: «Поэма начата!» (42/92).

В июне 1959 года Кинбот особенно активен в своих попытках:

Во время наших закатных блужданий, которых было так много, по крайней мере девять (согласно моим записям), в июне, но которые свелись к двум за первые три недели июля (им предстоит возобновиться в Ином мире!), у моего друга была довольно кокетливая манера указывать концом своей трости на различные любопытные натуральные предметы. <…> Посредством остроумных экскурсов в область естественной истории Шейд упорно ускользал от меня [6 июля] – меня, одолеваемого истерическим, сильнейшим, безудержным любопытством узнать, какую именно часть приключений земблянского короля он закончил в течение последних четырех или пяти дней. Гордость, мой обычный недостаток, помешала мне нажать на него прямыми вопросами, но я все возвращался к моим старым темам – побегу из дворца, приключениям в горах – с тем, чтобы добиться от него какого-нибудь признания (238/196; в квадратных скобках добавлена дата).

Все это примечание, как и обыкновение Шейда указывать на объекты окружающего мира тростью тетушки Мод, находятся в тесной связи с примечанием о «Зачарованном амбаре», с тем, что можно выделить в комплекс Поль Хентцнер – Дальвичское шоссе – «Тут папа писает» – «пада ата <…> улок», который указывает на разные уровни вдохновения для Шейда как в реальном мире, так и за его гранью.

Раз за разом Кинбот делает акцент на теме побега, прежде всего – побега через туннель. Он готовит детальный план онхавского дворца «в июне, когда рассказывал ему о событиях, вкратце упомянутых в моих комментариях (см., например, примечания к строке 130)» (71/123). «Пересказал еще раз побег», – записывает в своем дневнике Кинбот, и далее, 3 июля: «Поэма начата!» Почему Набоков считает необходимым подчеркнуть это давление Кинбота на Шейда в мае–июне, и в особенности то, как Кинбот побуждает Шейда вообразить побег через туннель, а потом – трудиться над поэмой не покладая рук на протяжении трех июльских недель до самой его гибели?

Бледный <…> огонь

Первый пространный фрагмент повествования о Зембле – первый как хронологически, так и в порядке чтения – встречается в примечании к слову «родители». В поэме, разумеется, под этим словом подразумеваются родители Шейда:

71 Я был дитя, когда умерли мои родители.

Оба были орнитологи. Я так часто

Пытался их вообразить, что ныне

У меня тысяча родителей. Как грустно они

Тают в собственных добродетелях и удаляются <…>

В примечании к этим строкам Кинбот сообщает несколько скудных подробностей о родителях Шейда, которые, скорее всего, почерпнуты из некролога, написанного профессором Хёрли, поскольку, хотя Шейд и жил в доме своих родителей, его сосед ими никогда не интересовался. Но зато Кинбот-комментатор спешит как можно скорее перейти к родителям принца Чарльза, будущего Чарльза II.

Читая абзац, в котором Кинбот описывает ту ночь, когда король узнал о скоропостижной смерти своей матери королевы Бленды, надо помнить о том, какое «неописуемое изумление» испытывает Кинбот при виде рукописи «Бледного огня»: «<…> как если бы мне сообщили, что светляки подают зашифрованные сигналы от имени заблудших духов». Прежде чем процитировать соответствующий отрывок, мне хотелось бы заручиться вашей сосредоточенностью. Я хочу выудить из этого отрывка нечто скрытое в его глубине, но не будем забывать и о набоковском мастерстве отделки поверхности, его способности вызывать в памяти воображаемый опыт. Перед нами первая сцена, действие которой происходит в Зембле, первые мгновения времени, прожитого Земблей; зримость, непредсказуемость и красота деталей этой сцены позволяют Зембле обрести реальность в нашем сознании, несмотря на всю нашу убежденность в том, что это фантазия Кинбота, несмотря на то, до какой степени его личный миф о побеге основан на множестве подобных полетов воображения. Карл Ксаверий только что вернулся с ночного бала, «в данном случае формально гетеросексуального сборища, весьма освежительного после предшествовавших ему забав» (71/120):

Около четырех утра, когда солнце осветило древесные верхушки и розовый конус Фальк-горы, король остановил свой мощный автомобиль у одного из дворцовых въездов. Воздух был так нежен, свет так поэтичен, что он и трое сопровождавших его друзей решили пройти пешком через липовую рощу остаток пути до Павлиньего павильона <…>. Какое-то странное чувство охватило всех четверых, пока они стояли под молодыми липами среди трафаретного ландшафта эскарпа и контрэскарпа, подкрепленных тенью и противоположной тенью. Отар, приятный и культурный молодой аристократ с огромным носом и редкими волосами, был с двумя любовницами, восемнадцатилетней Фифальдой (на которой он впоследствии женился) и семнадцатилетней Флёр (которую мы встретим в двух других примечаниях), дочерьми графини де Файлер, любимой фрейлины королевы. Поневоле задерживаешься на этой картине, как бывает, когда остановишься в удобном пункте времени и задним числом знаешь, что через минуту жизнь подвергнется полной перемене. Итак, там был Отар, озадаченно глядевший на дальние окна покоев королевы, и две девушки рядом, тонконогие, в переливчатых шалях, с порозовевшими кошачьими носиками, с зелеными сонными глазами, в сережках, ловивших и терявших солнечные отблески. Кругом были какие-то люди <…>. Крестьянка с небольшим пирогом, который сама испекла, без сомнения мать караульного, который еще не пришел сменить небритого темноволосого молодого nattdett (дитя ночи) в его скучной караульной будке, сидела на отроге горы, наблюдая с женским самозабвением за подобными светлякам свечами, переходившими из окна в окно <…>. Внезапно по крутой тропинке меж сиреневых кустов – кратчайшим путем от покоев королевы – бегом спустилась графиня, <…> и выложила новость (71/121–122).

Следует отметить, что «светляков» в английском оригинале Набоков называет «luciola» (от итальянского «lucciola»), синонимом английских «firefly» и «glow-worm».

В атмосфере фрагмента уже можно уловить что-то потустороннее – две страницы спустя Кинбот поведает нам, что Чарльз II испытывал «болезненный физический страх» перед призраком королевы Бленды. Стоит обратить внимание и на едва уловимый отголосок названия поэмы Шейда и ее шекспировского источника в сережках, «ловивших и терявших солнечные отблески» («earrings <…> catching and losing