«Бледный огонь» Набокова. Волшебство художественного открытия - Брайан Бойд

стороны крыльев. И Красный Король, и «фиолетовый император» указывают на погибшую девушку, которая любила зеркальные слова, а теперь стала бабочкой «красный адмирал» и, подобно Алисе, видит во сне своего Красного Короля.

За год до того, как Кинбот поселился в Нью-Уае, Хэйзель явилась своему отцу в виде бабочки Vanessa и вдохновила его на написание стихотворения для журнала «Денди и Бабочка», которое искрится электричеством, говорит о потустороннем, содержит цифру 999 и пронизано шекспировскими отсветами. По всей видимости, сейчас Хэйзель достигла нового этапа в посмертной эволюции и смогла в сознании Кинбота претворить свои амбарные бдения, свое исследование смертной бездны, в метафору открытия и побега – земблянский эпизод с туннелем, побуждающий ее отца к написанию поэмы о его собственных исследованиях бездны, которым он посвятил всю жизнь.

Ирония вдохновения

Кинбот не имеет ни малейшего понятия о том, что своими величественными видениями Зембли он обязан чему-то еще, кроме своего прошлого, хотя сам он ни на минуту не сомневается в том, что именно его Зембля стимулировала воображение Шейда. Он сравнивает свое воспоминание о земблянском пасторе, преображенном вспышкой благодати, с тем впечатлением, которое производил на него Шейд, работающий над «Бледным огнем» в сходном состоянии озарения:

Однажды, три десятилетия назад, в моей нежной и страшной юности, мне довелось увидеть человека в момент соприкосновения с Богом. Я забрел на так называемую Площадку Роз позади Герцогской часовни в моей родной Онхаве, во время перерыва в репетиции гимнов. Пока я там валандался, поочередно поднимая и охлаждая мои голые икры о гладкую колонну, до меня доносились отдаленные мелодичные голоса, сливавшиеся с приглушенным мальчишеским весельем, к которому мне мешала присоединиться какая-то случайная обида, ревнивая досада на одного из мальчиков. Звук быстрых шагов заставил меня поднять угрюмый взгляд от мелкой мозаики площадки – реалистичных розовых лепестков, высеченных из родштейна, и крупных, почти ощутимых шипов из зеленого мрамора. В эти розы и шипы вступила черная тень: высокий, бледный молодой пастор, длинноносый и темноволосый, которого я встречал раза два, вышел из ризницы и остановился посреди двора. Виноватое отвращение кривило его тонкие губы. Он был в очках. Его сжатые кулаки, казалось, стискивали невидимые прутья тюремной решетки. Но нет предела той мере благодати, которую способен воспринять человек. Внезапно лицо его приобрело выражение восторга и благоговения. Я никогда еще не видел такого пламенного блаженства, но мне довелось уловить нечто столь же великолепное, ту же духовную силу, то же божественное прозрение теперь, в иной земле, отраженное на грубо вылепленном и некрасивом лице старого Джона Шейда. Как рад я был, что мои бдения в продолжение всей весны подготовили меня к наблюдению за ним в часы его волшебных летних трудов! Я изучил досконально, где и когда находить наиболее подходящие пункты, откуда следовать по контуру его вдохновения. <…> иной раз, когда поэт шагал взад и вперед по лужку, или присаживался на мгновение на скамейку в конце его, или останавливался под своей любимой карией, мне удавалось разглядеть выражение страстного интереса, восторга и благоговения, с которыми он следил за облекающимися в слова образами в своем сознании, и я знал, что как бы ни отрицал этого мой друг-агностик, в такие минуты Господь был с ним (47–48/101–103).

Кинбот, как уже случалось, снова ставит все с ног на голову. Сочетание красного и зеленого – впервые в «Бледном огне» эти два цвета встречаются вместе – отсылает здесь к самому яркому примеру появления этого мотива: на полпути между двумя зелеными комнатами король понимает, что одет во все красное. Волна экзальтации в эпизоде с туннелем, вспоминаемые Кинботом «такты невероятно богатой, глубокой, полнозвучной музыки (авторство и физический источник которой ему никогда не удалось установить)» и «хорошенький паж, который наклонился, чтобы смахнуть розовый лепесток со скамеечки под его ногами» (130/154), перекликаются с земблянской сценой, в которой Кинбот находит аналогию для состояния вдохновения Шейда, словно эта перекличка должна подтверждать, что эпизод с туннелем действительно напомнил Шейду о том, как ему самому удавалось избежать смерти. Однако кария, под которой Шейд останавливается и которую он неизменно ассоциирует со своей дочерью, с бабочками, меняющими окраску, с тенями и призраками, снова указывает на какой-то другой источник вдохновения Шейда, нежели тот, который Кинбот столь уверенно ему приписывает.

0 и 000, 8 и ∞

Впрочем, слова Кинбота «в такие минуты Господь был с ним» заставляют задержаться на себе. Если Хэйзель способствует становлению земблянской фантазии в сознании Кинбота, помогая тем самым своему отцу создавать «Бледный огонь», то на какой стадии ее влияние заканчивается? Мир, в котором действует ее дух, ей не подвластен. Она, разумеется, не может предотвратить убийство своего отца, но, подобно тетушке Мод с ее «пада ата <…> улок», Хэйзель, по всей видимости, знает о нем заранее, как – тоже подобно Мод, которая за три года до трагедии упомянула «аталанту» в тексте своего предупреждения, – знает и том, что окажется рядом с отцом в момент его гибели. Если дух Хэйзель вдохновляет Шейда на написание «Природы электричества» и посредством цифры 999 указывает на себя как на «старого друга», «столь ярко светящего сквозь зеленое дерево», если она является радостной бабочкой, порхающей вокруг лаврового куста вскоре после того, как ее отец заканчивает 999-ю строку поэмы, она должна обладать способностью провидеть будущее во всех подробностях, должна предвидеть, что Шейд не закончит поэму, но при этом играет в высшей степени творческую, в высшей степени индивидуальную роль в его судьбе.

Когда в Песни Второй Хэйзель просит родителей разъяснить ей значение трудных слов в поэтическом тексте, который, как мы теперь знаем, является «Четырьмя квартетами» Элиота, Шейд говорит: «Неважно, чтó она тогда читала / (какие-то фальшивые новейшие стихи, названные / В курсе английской литературы документом / “Ангáже и захватывающим”…» Для Шейда важно,

…что эти три

380 Комнаты, тогда связанные с тобой, ею и мной,

Теперь представляют триптих или трехактную пьесу,

Где изображенные события остаются навеки.

Этот «триптих или трехактная пьеса» странным образом перекликается с примечанием к эпизоду с «Зачарованным амбаром», также представляющему собой трехактную драму, в которой на каждую ночь, проведенную Хэйзель в амбаре, отводится по одному акту и которая заканчивается пьеской, разыгранной тремя актерами. В обеих сценах даны редкие примеры общения Хэйзель с родителями, причем память об одной из этих сцен Шейд бережет как драгоценность, а о другой старается не вспоминать. Словно бы в