«Бледный огонь» Набокова. Волшебство художественного открытия - Брайан Бойд

the fire of the sun»). Начиная с первой публикации романа читатели снова и снова открывают любопытную перекличку между названием «Бледный огонь» и «Гамлетом», пьесой, которую Набоков считал «возможно величайшим чудом мировой литературы»1, – как если бы «Тимон Афинский» не был единственным источником этого названия2. Никто не мог сказать, однако, была ли эта перекличка случайной или намеренной. Сейчас у нас есть доказательства того, что это результат изощренного замысла. Тень короля Гамлета, обращаясь к сыну, восклицает (выделим интересующие нас слова курсивом):

Fare thee well at once!

The glow-worm shows the matin to be near,

And 'gins to pale his uneffectual fire.

Adieu, adieu, adieu! remember me. (I, 5)

А сейчас – прощай!

Светляк показывает, что утро близко,

Заставляя бледнеть свой бесплодный огонь.

Прощай, прощай, прощай! Помни меня.

Призрачная атмосфера первой земблянской сцены, в которой принц некоей северной страны получает известие о смерти одного из своих родителей, час, предшествующий наступлению утра, «ловля и потеря солнечных отблесков», светляки – все эти детали не просто указывают на «Гамлета», на слова мертвого отца, обращенные к сыну, а сообщают, что в упоминании Кинботом «светляков, подающих зашифрованные сигналы от имени заблудших духов», мы имеем дело не только с художественным сравнением, а непонятым сигналом.

Король Альфин Туманный (Alfin the Vague) умер, когда Чарльзу было только три года, и в этом же возрасте потерял отца Шейд. Альфин был снедаем страстью к «механическим аппаратам» («passion for mechanical things»), и «совершенно особый моноплан “Бленда-IV”» оказывается для него «роковым»[40] (71/119), когда король врезается на нем в стену. Как отмечает в своем некрологе профессор Хёрли, «главной страстью» отца Шейда была орнитология, «в его честь была названа птица – Bombycilla Shadei (нужно, разумеется, shadei)» (71/115). Особого внимания заслуживает мастерство, с каким Набоков сообщает нам важную информацию фрагментарно. Подавляющее большинство читателей не сможет связать латинское родовое название птицы со свиристелевыми, а педантичная придирка Кинбота к заглавной букве отвлекает наше внимание, уменьшая визуальное сходство названия с фамилией Shade. За десять строк до конца англоязычного Указателя имен Набоков предлагает внимательному читателю необходимую подсказку: «СВИРИСТЕЛЬ, птица из рода Bombycilla, 1–4, 131, 1000; Bombycilla shadei, 71; интересная ассоциация, понятая с опозданием». Если мы соотнесем птицу Bombycilla shadei с поэмой, то поймем, что хотя Шейд, подобно Чарльзу II, мог бы называть своего отца «Туманным» («the Vague»), он тем не менее думает именно о нем, о своем начале, когда в первой строке поэмы говорит: «Я был тенью свиристеля, убитого…» Шейд имеет в виду как пустоту, бывшую до него, так и пустоту, которая будет после3.

Образ Альфина Туманного сложился в сознании Кинбота, по всей видимости, под впечатлением от фотографии Альфины Гольдсворт, но в сознании Шейда этот образ (после того, как Кинбот рассказывает поэту о короле Альфине, врезавшемся в стену здания в «стране отражений»), в свою очередь, оформляется в тот самый образ свиристеля, который Шейд помещает в строку «альфа» своей поэмы как знак раздумий о смерти отца и о своих собственных начале и конце, – и все это, как мы понимаем сейчас, исходит от «заблудшего духа» отца поэта.

Сэмюель Шейд, напомним, приходится братом той самой Мод Шейд, которая пытается войти в контакт с Хэйзель в амбаре. В земблянской саге родители Чарльза II – Альфин и его роковая птица «Бленда-IV» – словно отражают сигналы Шейдовых родителей-«светляков», запускающих механизм работы сына над его поэмой, в начале которой он, через образ свиристеля, воздает дань своим родителям-орнитологам, чьих образов не сохранила его память. «Прощай, прощай, помни меня», – заклинает тень, и в начальной строке поэмы Шейд действительно старается возродить в памяти образ своего отца во всей яркости, на которую только способен.

Бледный свет, тусклый свет, бледный огонь

«Я был тенью свиристеля, убитого / Ложной лазурью оконного стекла», – пишет Шейд и, проецируя свое «я» за грань смерти, думает при этом о дочери; позже он изобразит Хэйзель в вечер ее смерти, брошенную, оказавшуюся один на один со своим унижением, стоящую перед «лазурным входом», чье отражение в лужах мостовой перечеркнуто неоном рекламы. Хэйзель, которая, по всей видимости, в куда большей степени, чем родители Кинбота-короля, ответственна за то, какой облик принимает Зембля в сознании последнего, заставляет своего отца написать его поэму и делает это посредством тех усилий, которые Кинбот прилагает для того, чтобы побудить Шейда переложить стихами свои земблянские фантазии. Она использует воображаемую жизнь Кинбота, чтобы вдохновить Шейда на рассказ о своей реальной жизни.

Гуляя в лесу неподалеку от Дальвича, Браунинг, как мы помним, представил себе некоего человека, «одиноко проходящего по жизни», но при этом оказывающего глубокое влияние на жизнь других людей, и рассказал о таком человеке в стихотворной драме «Пиппа проходит мимо». Шейд живет на Дальвичском шоссе и находится под глубоким потусторонним влиянием одинокой Хэйзель, связанной – что следует из примечания о «Зачарованном амбаре» – как с Пиппой, так и с Психеей-бабочкой из драмы Браунинга.

Когда Кинбот убеждает Шейда приняться за поэму о Чарльзе II, он уделяет особое внимание эпизоду с туннелем. Этот эпизод содержит в своем развитии ощутимую внутреннюю эмфазу: и у мальчика, а потом – мужчины, идущего по туннелю, и у следующих за ними читателей возникает сильное предчувствие великого открытия. Ощущение это возникает и от шахматной задачи типа «solus rex», по принципу которой строится история побега, и в самом возбужденном ожидании освобождения, и в настойчивых намеках на путь из преисподней: электрический фонарик короля и «тусклый свет» призрака Олега, напоминающих карманный фонарик Хэйзель и «кружок бледного огня» из истории о «Зачарованном амбаре». Эпизод с туннелем заканчивается, когда Чарльз II входит в Королевский театр посреди представления; рассказ о «Зачарованном амбаре» закрывается миниатюрной пьесой Кинбота.

Кинбот рассказывает о приключении в туннеле живо, захватывающе, и хотя Шейд не собирается передавать этот рассказ стихами, история Кинбота тем не менее не может не расшевелить что-то в его памяти. Рассказ сперва о ребенке, который ищет игрушки, а попадает в туннель, напоминающий путь в преисподнюю, а потом – о взрослом, совершающем побег по этому туннелю, должен подстегнуть воображение Шейда, должен напомнить ему и о его детских припадках, первый из которых случился с ним, когда он искал игрушку и сам вдруг стал забавой «игривой смерти», и о его взрослых попытках проникнуть глубже в «странный мир» смерти после сердечного приступа.

В своем примечании к строке 130 (эпизод