«Бледный огонь» Набокова. Волшебство художественного открытия - Брайан Бойд

память о первом из этих «триптихов или трехактных пьес» и как будто бы в опровержение нестройного хода и диссонирующего финала второго из них («Жизнь безнадежна, загробная жизнь бессердечна»), Хэйзель одаряет своего отца поэмой, которая сможет превзойти «Четыре квартета», поэмой, у истока которой стоит квартет куда более счастливых, чем она сама, дочерей, тех, чей «конец» в их «начале» («A» следует за «B», которая следует за «C», которая следует за «D»), чьи фотографии в шкафу порождают как Альфину, Бленду, Чарльза и Дизу, так и эпизод с туннелем, который, в свою очередь, подвигает отца Хэйзель на написание его собственных «четырех песней», ведь именно таков подзаголовок поэмы.

Хэйзель тонет в озере Омега, но словно бы в подтверждение того, что смерть не последняя буква жизни, с помощью своих бабки и деда она превращает Альфину Гольдсворт в Альфина Туманного, а Альфина в образе свиристеля вводит, в свою очередь, во вступительную строку поэмы Шейда. Хэйзель не может вызвать сердечный приступ у своего отца, или способствовать явно случайному совпадению его предсмертного видения с видением госпожи З., или заставить сумасшедшего иностранца поселиться по соседству с Шейдами, но из этих событий она может творить «узор / Случайностей и возможностей».

С помощью прямого, но постепенно все более усложняющегося образа, которым открывается поэма «Бледный огонь», Шейд проецирует свое «я» за грань смерти, размышляя о своих начале и конце, о конце родителей, давших ему начало, о конце его дочери, которая, как он надеялся, продолжит его род. В финале поэмы Шейд запечатлевает тихую гармонию вечернего часа, будучи уверенным в том, что она говорит о куда более масштабной гармонии:

Я вижу

990 Часть твоей тени близ карии.

Где-то мечут подковы. Зиньк, звяк.

(Как пьяный, прислоняется к фонарному столбу.)

Темная «Ванесса» с алой перевязью

Колесит на низком солнце…

Однако даже Шейд не в состоянии разглядеть знаки того, что Хэйзель все еще рядом с ним, что форма именно подковы, форма заглавной буквы «омега» (Ω), служит свидетельством ее действенного присутствия в его жизни.

Хэйзель, находящаяся по ту сторону смерти, не способна управлять миром ее отца, но она все-таки может усложнять план, который обнаруживает в самом плетении реальности. Изобретая эпизод с туннелем для того, чтобы создать перекличку между ним и эпизодом в «Зачарованном амбаре», Хэйзель, так сказать, берется играть роль Ирис Ахт, заставляя Кинбота вообразить как то, что Ирис кончает жизнь самоубийством в 1888 году, так и то, что юный принц и его «драгоценнейший спутник» отмеривают 1888 шагов до двери ее «зеленой комнаты». В Песни Первой Шейд упоминает зависть, с которой он смотрел на «лемнискату», нарисованную шинами велосипеда на песке. «Лемниската» – это кривая, в форме цифры восемь или в форме песочных часов, которые Шейд упоминает за несколько строк до самой «лемнискаты». Если колбу песочных часов представить положенной на бок, она станет символом бесконечности, или «∞».

120 Тысячу лет тому назад пять минут равнялись

Сорока унциям мелкого песка.

Переглядеть звезды. Вечность впереди

И вечность позади: над твоей головой

Они смыкаются, как гигантские крылья, и ты мертв.

Своим появлением в облике бабочки Vanessa Хэйзель как бы опровергает окончательность этого «и ты мертв», обращая песочные часы утекающего времени в бесконечность, как если бы крылья вечности позади и вечности впереди не смыкались бы над нами, а становились бы нашими и возносили бы нас. «Бледный огонь» резко обрывается на том моменте, когда Шейд погибает, не написав тысячную строку поэмы, как будто последняя строка, строка смерти, это пробел или тройной ноль, напоминающий о гибели Хэйзель в одном из трех сообщающихся озер, которые называются Омега, Озеро и Зеро. Нет, как будто говорит Хэйзель этим повторяющимся в фантазии Кинбота числом 1888, смерть не тройной ноль, а тройная восьмерка, тройная лемниската, вечность вечности вечности, все, чего мы не в состоянии достигнуть в жизни, невообразимо приумноженное.

12. «Поэма в четырех песнях»: знак и замысел

Если Хэйзель причастна к эволюции фантазии Кинбота от A до Z, от разбивающегося о стену Альфина до «Зембли, далекой северной страны», которой заканчивается Указатель имен, если она подсказывает Шейду альфу и омегу его поэмы, свиристеля и бабочку Vanessa, если все это так, не является ли сама возможность подобного потустороннего управления смертным умом ограничением его свободы? Набоков делает все от него зависящее, чтобы подсказать нам: это не обязательно так. То, что тщеславный Комментарий Кинбота служит его раздутому самомнению, не нуждается в доказательствах. У нас нет оснований сомневаться и в том, что поэма Шейда выражает его собственное видение мира его собственным, характерным голосом. И даже чем больше мы чувствуем тайное влияние Хэйзель в строках ее отца, тем больше признаков артистической изощренности Шейда открывается нам по мере того, как он направляет «Бледный огонь» к своим собственным целям.

Шейд: «звено-зерно»

После того как обнадеживающее сообщение о привидевшемся госпоже З. на пороге смерти «фонтане» («fountain») перечеркивает опечатка, превратившая «фонтан» в «гору» («mountain»), Шейд испытывает соблазн «принять намек, / И прекратить обследование бездны», но решает – и здесь кульминация поэмы, – что

…это-то и есть

Весь настоящий смысл, вся тема контрапункта;

Не текст, а именно текстура, не мечта,

А совпадение, все перевернувшее вверх дном;

810 Вместо бессмыслицы непрочной – основа ткани смысла.

Да! Хватит и того, что я мог в жизни

Найти какое-то звено-зерно, какой-то

Связующий узор в игре…

Само словосочетание «звено-зерно» («link-and-bobolink»), в оригинале соединяющее абстрактное понятие и наименование определенного вида птиц («bobolink»)[41], должно предупредить нас о том, что в узоре, который собирается вить Шейд, будет нечто обманчивое, нечто подобное таинственно игривой судьбе, дразнящей его созвучием «fountain» – «mountain».

Шейда, потерявшего родителей в детстве, воспитывала тетушка Мод. Рассказав о ее медленном умирании, Шейд размышляет о непознаваемости загробной жизни:

Беда не в том, что нам снится слишком необычайный сон, —

А в том, что мы его не можем сделать

Достаточно невероятным: все, что можем мы

230 Придумать, это только домашнее привидение.

Как смехотворны эти попытки перевести

На свой особый язык всеобщую судьбу!

Вместо божественно-лаконичной поэзии —

Бессвязные заметки, подлые стишки бессонницы!

Жизнь это весть, нацарапанная впотьмах.

Без