«Бледный огонь» Набокова. Волшебство художественного открытия - Брайан Бойд

But always present, ran through me.

Нить тончайшей боли,

Натягиваемая игривой смертью, ослабляемая,

Не исчезающая никогда, тянулась сквозь меня.

Эта песнь заканчивается рифмой, которая перекликается с ее первым двустишием и вступительным двустишием ее заключительной части.

[164] And though old doctor Colt pronounced me cured

Of what, he said, were mainly growing pains,

The wonder lingers and the shame remains.

И хотя старый доктор Кольт объявил меня исцеленным

От недуга, по его словам, сопутствующего росту,

Изумление длится, и не проходит стыд.

В начале Песни Второй Шейд вспоминает, как давным-давно он решил

<…> биться

С этой подлой, недопустимой бездной,

180 Посвятив всю мою исковерканную жизнь этому

Единому заданию. Ныне мне шестьдесят один год. Свиристели

Поклевывают ягоды <…>

Но уже до этого сочетание «свиристеля» и рифм «slain – windowpaine», «pain – again» и «pains – remains» в тексте Песни Первой говорит в том, что образ разбившегося свиристеля – осознанная поэтическая попытка исследовать потустороннее5, причем таким управляемым и контролируемым способом, который был бы ответом на те первые многообещающие подергивания нити, которую «игривая смерть» натягивала во время его детских припадков.

Шейд заканчивает поэму фрагментом, сходным по длине с заключительной частью Песни Первой. Он мысленно окидывает взором уходящий день: «Gently the day has passed in a sustained / Low hum of harmony. The brain is drained…» («Мирно проходит день под непрерывный / Тихий гул гармонии. Мозг выцежен…»). Первая рифма поэмы практически возвращается. Еще явственнее она звучит в строках 985–986: «But it's not bedtime yet. The sun attains / Old Dr. Sutton's last two windowpanes» («Но еще рано ложиться. Солнце доходит / До двух последних окон старого доктора Саттона»). И наконец, в последней строке Шейд возвращается к начальной рифме:

And through the flowing shade and ebbing light

A man, unheedful of the butterfly —

Some neighbor's gardener, I guess – goes by

Trundling an empty barrow up the lane.

И сквозь приливающую тень и отливающий свет

Человек, не замечая бабочки —

Садовник кого-то из соседей, – проходит,

Толкая пустую тачку вверх по переулку.

Но ожидаемая вторая строка заключительного двустишия так никогда и не появится. Шейду не суждено завершить «связующий узор в [своей] игре».

И все же ему удалось протянуть плетение этого узора гораздо дальше, чем мы только что увидели. Речь идет об одном особенно странном отголоске начальной рифмы поэмы, как бы подчеркивающем свою странность:

And I would hear both voices now and then:

«Mother, what's grimpen?» «What is what?» «Grim Pen.»

Pause, and your guarded scholium. Then again:

370 «Mother, what's chtonic?» That, too, you'd explain <…>

И время от времени я слышал оба голоса:

«Мама, что такое grimpen?»[43] – «Что такое что?» – «Grim Pen»[44].

Пауза и твое осторожное объяснение. Потом опять

370 «Мама, что такое chtonic?»[45] Ты объясняла и это <…>

Вспоминая вопрос Хэйзель, Шейд позволяет нам заметить его довольную улыбку, вызванную тем, как Элиот в «Четырех квартетах» превращает предательскую Гримпенскую трясину, где злодей из «Собаки Баскервилей» держал своего пса-убийцу, в безобидное существительное. Улыбка эта, однако, зловещая, поскольку в конце повести Конан Дойла противник Холмса попадает в трясину и тонет, – а ведь Хэйзель тоже ступила в «похрустывающую, переглатывающую топь и пошла ко дну»6.

Аллюзия эта и заключенная в ней рифма таят в себе что-то еще, поскольку такое обхождение с Элиотом показывает детальное знание Шейдом поэта, которого он, как может показаться, только и хочет, что низвергнуть7. Два соседних двустишия с рифмами «then – Grim Pen» и «again – explain» привлекают внимание тем, что американец Шейд рифмует «again» с «explain», а не с «pen»8, о чем и сигнализирует примечание озадаченного Кинбота. Рифма «Pen – again» перекликается со следующим местом «Бесплодной земли» (строки 71–75)9:

“That corpse you planted last year in your garden,

“Has it begun to sprout? Will it bloom this year?

“Or has the sudden frost disturbed its bed?

“O keep the Dog far hence, that's friend to men,

“Or with his nails he'll dig it up again.”10

Труп, что ты посадил в твоем саду год назад,

Начал ли он прорастать? Расцветет ли он в этом году?

Или неожиданный мороз потревожил его ложе?

О, держите Пса подальше отсюда, этого друга людей,

А не то своими когтями он выроет его опять.

Элиот в примечании к этим строкам отсылает нас к плачу Корнелии из трагедии Джона Уэбстера «Белый дьявол»11. Воспользовавшись элиотовским словом «grimpen», с его отголосками «Собаки Баскервилей», и рифмой, отсылающей к другому ужасному псу и «дьявольской» драме Уэбстера, Шейд элегантно и остроумно связывает две наиболее амбициозные поэмы Элиота.

Рифма «men – again» выделяется в контексте белого стиха «Бесплодной земли», где поэт создает напряжение между редкими рифмованными строками и общей массой нерифмованных (Элиот воспользуется этим приемом и в «Четырех квартетах»). Шейд словно бы принимает этот вызов, показывая свою способность омолодить рифму даже в контексте вполне традиционных героических двустиший. В том, что касается зловещих аллюзий и тревожной рифмовки, он, кажется, готов сразиться с Элиотом на условиях Элиота.

Легкий диссонанс «Grim Pen» и «again», рифмующегося с «explain», порождает эхо, когда Шейд рифмует «again» и «pane»:

And when we lost our child

I knew there would be nothing: no self-styled

Spirit would touch a keyboard of dry wood

650 To rap out her pet name; no phantom would

Rise gracefully to welcome you and me

In the dark garden, near the shagbark tree.

“What is that funny creaking – do you hear?”

“It is the shutter on the stairs, my dear.”

“If you're not sleeping, let's turn on the light.

I hate that