«Бледный огонь» Набокова. Волшебство художественного открытия - Брайан Бойд

к самоубийству (к этому моменту мы уже знаем, что Пит Дин уже бросил ее у входа в бар, боясь быть замеченным с таким жалким «уловом»). Шейд идет в кабинет читать гранки своей новой книги о Поупе, проверяет строку из «Опыта о человеке» (2.267) и собственный комментарий к ней, затем спускается вниз и слышит свое имя, упомянутое «дважды. Как обычно, тотчас позади / (На один топкий шаг) от Фроста» – еще один образ, предрекающий неизбежный конец Хэйзель.

Шейд бросает вызов Элиоту, создавая свою собственную версию пресловутого поэтического образа женской привлекательности. Он, подобно автору «Бесплодной земли», пользуется различными приемами старой поэзии (обобщенные «кривые стрелы эоловых войн», слова и антураж, тайно позаимствованные из «Похищения локона», открыто процитированный «Опыт о человеке»), но так же, как Шейд способен мотивировать каждую из своих аллюзий, равно как и различные типы аллюзий, он умеет соположить настоящее и прошлое, банальность и воображаемую красоту в едином повествовательном контексте, где туго переплетены банальность действий и гнетущая атмосфера обстоятельств.

Шейд умеет связать части целого так, что сам повествовательный контекст становится источником поэтической мощи. Так единственная несколько затянутая сцена, которая показывает всю семью Шейдов в состоянии относительной гармонии («триптих или трехактная пьеса, / Где изображенные события остаются навеки»; строки 381–382), помещена в описание того вечера, когда Хэйзель задает вопросы о трудных словах из «Четырех квартетов». С другой стороны, в отрывке о рекламе, обрамленном упоминаниями передачи о поэзии, Шейд вызывает к жизни печально-ироничный образ вневременного, и при этом очень современного, поклонения женской красоте, намеренно бросающий вызов элиотовской «Партии в шахматы». Так Шейд подчеркивает контраст между тем вечером, когда именно Элиот собрал Шейдов вместе, и этим вечером, когда родители Хэйзель, несмотря на попытку скоротать время перед телевизором, не могут справиться с тревогой об отсутствующей дочери. Ниже, в годовщину смерти Хэйзель, напряженный диалог между Сибиллой и Шейдом напомнит эту роковую ночь и воздаст должное фрагменту из «Партии в шахматы», следующему за вступительным стилистическим упражнением.

Шейд просветленный: боль и обретение

За узорами, аллюзиями и рифмами поэмы «Бледный огонь» кроется личная и поэтическая мотивация самого Шейда. «Звено-зерно», объединяющее свиристеля со всеми отзвуками слов «slain» и «windowpane», дает Шейду ту самую текстуру, которая, как он чувствует, позволяет тексту поэмы быть не просто описанием, но и воплощением того таинственного замысла, который Шейд обнаруживает в мире. В строках об «игре миров» Шейд принимает решение найти «какой-то / Связующий узор в игре», и делает он это, показывая, что наличие узора не умаляет трогательности игры. Но когда он говорит: «Не важно было, кто они. Ни звука, / Ни беглого луча не доходило из их затейливой / Обители», – у нас уже есть основание считать, что важно именно это и что Хэйзель причастна к плетению отцовских узоров.

По словам Шейда, год спустя после смерти Хэйзель он не ожидал, что какой-нибудь «самозваный дух» «встанет грациозно, чтобы нас / Приветствовать в темном саду, близ карии», но строки, следующие за этими, перечисляют ночные звуки, которые тревожат память родителей Хэйзель. С нашей точки зрения, можно допустить, что к этому моменту Хэйзель уже пытается установить контакт с родителями, и ее звук уже есть в шуме беспокойной ночи, и что еще год спустя, когда Шейд будет вспоминать ночь, он напишет: «“There – again.” / “It is a tendril fingering the pane”» («“Вот опять. В углу.” / “Это усик веточки скребет по стеклу”»), – именно Хэйзель подскажет ему перекличку с «Партией в шахматы» и отзвук рифмы на «again», произнесенного как «a gain». Именно Хэйзель провоцирует беседу между ее родителями – как тогда, еще живая, в отрывке, вращающемся вокруг «Четырех квартетов», где впервые звучит странная рифма на «a gain».

Может даже показаться, что именно изобретательная Хэйзель, а не какой-то «самозваный дух», выкрикивающий ее уменьшительное имя, вводит своего рода личную подпись в два ключевых земблянских эпизода, которые, в свою очередь, окажут влияние на ее отца. Сначала она создает наслоение шахматных тем в эпизоде с туннелем, перемежая разыгрываемую ее родителями шахматную партию с «Партией в шахматы» Элиота, причем делает это после того, как Элиот уже прочно ассоциируется с ней самой («grimpen», «sempiternal», «chtonic») и с разделяющим ее мысли Кинботом24. Не менее отчетливая перекличка с «Лесным царем» напоминает нам о бегстве Чарльза II через горы, когда венценосный беглец твердит строки Гёте25, и целой группе образов – отвергнутая королем Гарх, озеро, красное отражение в голубой воде, зловещий «alfear», – каждый из которых будет напоминать о Хэйзель, покинутой в последний вечер ее жизни26.

Эти эпизоды, которые Кинбот пытается навязать Шейду в надежде на то, что тот напишет героическую поэму «Solus Rex», вызывают к жизни «Бледный огонь». Посредством эпизода с туннелем (детским предвкушением побега, который будет совершен взрослым), полного намеков на спуск в преисподнюю, Хэйзель заставляет отца связать его детские припадки, описание которых обрамлено рифмами «pain – a gain» и «pains – remains», с его столкновениями со смертью во взрослой жизни и образом свиристеля, погибшего, но продолжающего свой полет в отраженном небе, между повторяющимися рифмами «slain – windowpane».

Посредством эпизода с побегом через горы Хэйзель, очевидно, удается снабдить отца всеми составляющими образа, которым открывается поэма, который сам Шейд намеренно связывает с вечером ее самоубийства и происхождение которого не может установить. Как Шейд представляет себя свиристелем, убитым ложной лазурью, но каким-то образом продолжающим жить, лететь в отраженном небе, так и Кинбот представляет себя пересекающим горы: сперва, после расставания с Гарх, он содрогается от страха, увидев отраженное озером «темно-голубое» небо и обманчивое красное пятно, но потом, минуя перевал, ощущает радостное опьянение и предчувствие свободы, которая ждет его в земблянской синеве. Утро начинается с того, что «сам воздух [кажется] окрашенным и глазированным (glazed)»; король приближается к «прозрачно-индиговому раствору» (tintarron, «драгоценное стекло, окрашенное в темно-синий цвет»; см. Указатель) горного озера; на перевале он обращает свой взор к северу, к «конечной синеве» и «нежной дымке (haze)», перед тем как спуститься к заливу с его «палящим сводом (arching blaze)» (149/167). «Связующий узор» этих созвучий на «–aze», равно как и настойчивая синева неба и озера, отсылают как назад к Хэйзель (Hazel), так и вперед к «azure in the windowpane» («лазури оконного стекла»).

Кинбот навязывает Шейду эпизод с туннелем – и историю «solus rex» как таковую – с особой настойчивостью. Однако назойливость Кинбота вместо того, чтобы подвигуть Шейда на поэму, в которой этот эпизод занял