«Бледный огонь» Набокова. Волшебство художественного открытия - Брайан Бойд

class="p1">В отличие от остального комментария, строящегося в основном на ловком выхватывании случайных слов Шейда из контекста поэмы (так строку «Я мог различить» Кинбот комментирует: «К концу мая я мог различить очертания некоторых моих образов в той форме, которую придал бы им его гений», 42/91), тема Градуса тщательно оркестрована. Охота Градуса синхронизирована с сочинением поэмы: его образ становится все менее отдаленным, а Кинбот получает все больший повествовательный контроль над ним по мере приближения сцены убийства, так что к моменту прилета Градуса в Нью-Уай из Нью-Йорка может уже показать нам «его фуксиновые и багровые внутренности» (949–2/318). Как тот, чье самообладание оставляет желать лучшего, умудрился с такой аккуратностью провести эту линию своего Комментария? И почему эта линия так настойчиво ассоциируется с работой Шейда над поэмой? Почему именно контрапункт выделен как особенно характерная черта шейдовского стиля?

Да и почему, собственно, Шейд так подчеркнуто сер и сед (gray[49])? В романе Шейду сначала шестьдесят, затем шестьдесят один, и, казалось бы, нет ничего удивительного в его седине, но все же есть что-то неслучайное в ее постоянном упоминании: «обильная седая шевелюра» (Предисловие, с. 26), «мой седовласый друг» (там же, с. 35), «мой нехороший седой поэт» (12/85), «господин с седыми вихрами» (1000/337). Почему у Шейда и Градуса не только совпадают дни рождения, но и сама фамилия поэта в одном из своих значений совпадает с вариацией фамилии Градуса – Дегри (Degree)[50]?3 Что это добавляет к портрету человека, убивающего в качестве Тени (Shadow) того, кто написал «Я был тенью (shadow) свиристеля, убитого…», или к портрету Якоба Градуса – стекольщика и, в зеркальном отражении, «гениального зеркального мастера», изготовителя зеркал особого небесно-голубого оттенка, которые будто бы отражают лазурные отражения первых строк поэмы?

Якоб Градус может показаться фантастической фигурой, созданной Кинботом после гибели Шейда из имени и деяния убийцы поэта – Джека Грея. Кинбот, разумеется, хочет сделать этого убийцу частью земблянского мира и никоим образом не заинтересован в установлении взаимосвязей между ним и Шейдом: весь смысл более чем сорока страниц, которые он посвящает Градусу, заключается в том, что миссией Градуса было устранение его самого, а не Шейда или Гольдсворта. Ввиду того, что эти взаимосвязи не могут быть отражением намерений Кинбота; ввиду того, что в сознании Кинбота из всего земблянского повествования одна только линия Градуса формируется безусловно после гибели Шейда; ввиду поразительных перекличек между фигурами Шейда и столь непохожего на него Градуса; ввиду того, что лишь связанные с Градусом части Комментария несут на себе следы сознательного контроля и мастерства, чуждых Кинботу, но столь присущих Шейду, – ввиду всего этого я предполагаю, – точнее, предполагал еще до того, как понял, какая роль отведена Хэйзель после ее смерти, – что Набоков приглашает нас увидеть здесь тень Шейда (Shade's shade), призрак, использующий паранойю Кинбота таким образом, что его разрастающаяся фантазия о Джеке Грее принимает форму истории Якоба Градуса, которая, в свою очередь, благодаря тайному влиянию Шейда, принимает форму сложного нарративного контрапункта в композиционном строе всей поэмы.

Подтверждение

Тому, кто следил за аргументацией в пользу посмертной роли Хэйзель, подобное решение проблем, поставленных сложными взаимоотношениями поэмы с Комментарием, может показаться, при всей своей непредвиденности, менее ошеломительным: Шейд объединяет силы с Хэйзель, обогащая все то, что она помогла вообразить Кинботу, вплетая свои контрапункты в зеркальные перевертыши дочери. Однако читателю, который сперва приходит к выводу о «тени Шейда», – как было в моем случае, – еще не заметив признаков загробного существования Хэйзель, Набоков должен дать подтверждения более убедительные, чем прижизненная поглощенность Шейда, – равно как и его собственная – потусторонним.

Доказательств участия Шейда в линии Градуса множество – уже послание тетушки Мод представляет собой внутреннюю параллель, доступную любому читателю, догадавшемуся о посмертной роли поэта. Художница, которую завораживали образы смерти, Мод, с помощью зловещих световых мазков, предупреждает Хэйзель о грозящей ее отцу гибели. После смерти Шейд – куда более веселый дух – превращает приближение своей смерти в очередную возможность привести в действие свое искусство. Как пристрастие тетушки Мод к предвестиям горя и затрудненная инсультом речь отражены в ее попытке предостережения, так характерная для Шейда любовь к сочетанию «комбинационной магии» с контрапунктом, особенно заметная в его последней поэме, получает секретный выход в посвященных Градусу страницах Комментария.

Если тетушка Мод предлагает непосредственную внутреннюю параллель, то Набоков предлагает читателю еще более близкую параллель в виде однословной аллюзии. В распоряжении Кинбота оказывается текст послания «пада ата…», однако он не может извлечь из него никакого смысла. Кинботу не удается с достаточной точностью локализовать и другую аллюзию, которая тем не менее обращает наше внимание на еще один случай общения между мертвыми и живыми. Поясняя строку «стройный / Стилет застынувшей капели» («svelte / Stilletos of a frozen stillicide»), Кинбот вспоминает, что когда-то уже встречал редкое слово «stillicide» («капель»; Второе издание Уэбстеровского словаря толкует это редкое существительное как «продолжительное падение или последовательность капель; в совр. англ. особенно падение дождевой воды с карнизов; карнизная капель»): «Помнится, я впервые встретил его в одном стихотворении Томаса Харди» (35/90). Это стихотворение Харди называется «Friends Beyond» («Друзья по ту сторону»)4. В нем повествователь так говорит о тех, кто покоится на местном кладбище:

They've a way of whispering to me – fellow-wight who yet abide —

In the muted, measured note

Of a ripple under archways, or a lone cave's stillicide:

«We have triumphed: this achievement turns the bane to antidote,

Unsuccesses to success <…>».

У них есть способ нашептывать мне – еще живущему ближнему —

В приглушенной, мерной мелодии

Плеска под сводами арок или капели одинокой пещеры:

«Мы восторжествовали: это достижение обращает яд в противоядие,

Неудачи в удачи <…>».

Поскольку Кинбот, как обычно, не может вспомнить, где именно у Харди он встречал слово «stillicide», Набоков за его спиной адресует нас к другому литературному произведению, в котором повествователь также общается с находящимися «по ту сторону». «За спиной», потому что в отличие от героя стихотворения Харди Кинбот так и не осознает сам факт состоявшегося контакта, не понимает, что его фантазия о Градусе представляет собой, так сказать, «прибавление Ш.» к Комментарию, вроде сфабрикованных им «прибавлений К.» к тексту поэмы Шейда. Кинбот завершает примечание со свойственной ему импульсивностью и – возможно, не без проказливого участия своего собственного друга «по ту сторону» – подозрением насчет