«Бледный огонь» Набокова. Волшебство художественного открытия - Брайан Бойд

примечании, наполненном птичьими образами и упоминающем земблянского «шелкохвоста», похожего «на свиристеля контуром и окраской». Шейд берет хаотичные импульсы Кинбота под свой тайный контроль и заставляет их служить своим целям, когда Кинбот сообщает читателю об искушении «синхронизировать» с датой начала работы Шейда над поэмой (1 июля) «роковой факт – отбытие из Зембли будущего цареубийцы Градуса», но воздерживается от этого, уточняя, что «на самом деле Градус покинул Онхаву 5 июля на копенгагенском самолете» (1–4/84). Позже Шейд исправит эту неуклюжую попытку синхронизации, заставив Кинбота сообщить о том, что Градус получил приказ убить короля в «пять минут после полуночи 2 июля 1959 года – день, который случайно даже был днем (с точностью до минуты! – Б. Б.), когда ни в чем не повинный поэт набросал первые строки своей последней поэмы» (171/175). Завершая первое примечание к первым строкам поэмы упоминанием Градуса, отбывшего из Онхавы на самолете, Шейд вводит в качестве параллели к летящему свиристелю первый из группы образов, связывающих Градуса с полетом.

Кинбот замечает, что «хотя Градус пользовался всеми средствами передвижения – наемными автомобилями, пригородными поездами, эскалаторами, самолетами, – все же мысленный глаз видит его, и мышцы мысли ощущают его, вечно мчащимся через небо, с черным чемоданом в одной руке и кое-как сложенным зонтиком в другой, в непрерывном скольжении высоко над морем и сушей». И тут же, сам того не ведая, проговаривается: «Сила, движущая им, – это магическое действие самой поэмы Шейда, механизм и размах стиха, мощный ямбический мотор» (131–132/157). Градус является перед нами то подходящим «к русскому пассажирскому самолету» (181/183), то «летящим на запад» (209/190), то перелетевшим «из Копенгагена в Париж» (286/202), то прибывающим «в аэропорт на Côte d'Azur» (697/289), то получающим приказание «сесть на первый же реактивный самолет <…> в Нью-Йорк» (741/294), то всходящим в аэропорту «Орли на борт реактивного самолета <…> поднимающимся, парящим, оскверняющим небеса» (873/303). Параллельно описанию последнего дня работы Шейда над поэмой – дня, финал которого будет ознаменован явлением бабочки Vanessa, – Кинбот показывает Градуса подлетающим к Нью-Уаю: «Мы можем теперь, наконец, описать его галстук, пасхальный подарок щеголеватого мясника, его шурина, в Онхаве: искусственный шелк шоколадно-коричневого цвета в красную полоску <…>. Мы можем различить (налетая прямо на него, но в совершенной безопасности, – как призрак, проходя сквозь него, сквозь блещущий пропеллер его самолета, сквозь делегатов, усмехающихся и машущих нам) его фуксиновые и багровые внутренности» (949–2//318). Указатель имен упоминает этот галстук в статье «ВАНЕССА, “Красный Адмирал” <…> представлена в карикатурном виде, 949»; и правда, этот галстук, завершающий череду образов, связанных с летящим Градусом, копирует окраску той самой, темной, с алой перевязью, бабочки, которая вторит свиристелю из первой строки поэмы.

Тени своего «я»

Бабочка Vanessa, разумеется, приводит на ум кое-кого другого. После своей гибели Шейд, по всей видимости, не только постигает ошеломляющую глубину замысла, вплетенного в его жизнь и искусство, но и узнает, что автором этого замысла была его дочь. Он не просто находит Хэйзель «где-то живой», но и видит, насколько она расцвела и насколько щедро обогатила его после своей смерти.

Шейд однажды сыграл в игру миров, построив по принципу контрапункта рассказ о последнем вечере Хэйзель. Теперь, за гранью смерти, он убеждается в том, что и Хэйзель играла с ним в такую же нежную, но куда более удивительную игру миров. Даже если некий верховный игрок и ограничил ту доску, на которой должна была разыграться партия жизни и смерти Шейда, даже если он поставил на нее необходимых «единорогов из слоновой кости и фавнов из эбена» в лице Кинбота и Грея, Шейд видит, что Хэйзель воспользовалась всеми доступными ей ходами сполна. Она вдохновила земблянские видения Кинбота и с их помощью подтолкнула отца к созданию его последнего и лучшего творения, по-своему оттенив его личные знаки – «звено-зерно», застекленные (paned) рифмы и крылатые образы; вспорхнув перед Шейдом в обличье бабочки Vanessa, она одарила его концовкой поэмы.

При жизни Хэйзель была раздражительна и нелюдима. Хотя ее спальня находилась рядом с кабинетом отца, разговоры, подобные семейной беседе о «Четырех квартетах» Элиота, были редкостью. Шейд ощущал силу воображения Хэйзель («У нее были странные страхи, странные фантазии, странная сила / Характера»; 344–345), но никогда не догадывался о направлении ее мыслей. После смерти Хэйзель взрывается творческой энергией, не находившей выхода при ее жизни, и посылает ударную волну запоздалой любви отцу, вызывая в нем такое сильное поэтическое горение, которое только смерть в состоянии погасить. Но и после смерти Шейд прибавляет сюжетную линию Градуса к земблянскому сюжету Хэйзель в знак восхищения сотворенным ею миром и в знак благодарности за дарованное ею вдохновение.

Набоков слишком умен, чтобы дать нам возможность проникнуть в сознание Хэйзель или Шейда после того, как они оказываются по ту сторону: дальше Зембли, «страны отражений», мы не видим ничего, даже сознавая, что Шейд как-то продолжает жить за «ложной лазурью». Однако, позволяя заметить влияние мертвой Хэйзель на отца и его соседа, равно как и влияние духа Шейда на Кинбота, Набоков подсказывает нам, что трансформация сознания и даже полное изменение условий его существования после смерти может изменить курс чьей-то жизни самым необыкновенным, непознаваемым образом.

Набоков слишком умен и для того, чтобы разыграть перед нами спектакль воссоединения Шейда с дочерью в загробном мире. Он лишь намекает на трансцендентность личности, на ее неуничтожимость в смерти, но не пытаясь что-то обнаружить в непроницаемой запредельности, а показывая, как сама запредельность обнаруживает себя по эту строну. В мире смертных Кинбот пребывает в отчаянной, хоть и добровольной, изоляции, но после смерти и Хэйзель, и ее отец оказываются способны сострадать ему, превратить его горести в краткую вспышку вновь пережитого триумфа. Хэйзель, прежде замкнутая и неподатливая, теперь инстинктивно действует сообща с Шейдом, прослаивая историю приближения Градуса историей побега Чарльза II14. Каким-то образом Хэйзель и ее отцу удается преодолеть все барьеры, отделявшие их друг от друга и от Кинбота, и при этом не только не изменить своим предпочтениям (ее страсть к отражениям и жалость к отвергнутым женщинам; его страсть к контрапункту и контролю, темы стекла и крыльев), но и предоставить Кинботу полную свободу самовыражения.

Свобода и замысел

На первый взгляд, то, что нашей жизнью играют высшие силы, пусть «бесстрастные и немые», может показаться попранием человеческой автономии, человеческого достоинства. Мало кто ценил личную независимость больше, чем Набоков, но в минуты творческого восторга он инстинктивно чувствовал «мгновенный трепет умиления и благодарности, обращенной, как говорится в американских официальных рекомендациях, to