«Бледный огонь» Набокова. Волшебство художественного открытия - Брайан Бойд

указание вышестоящих Теней, предлагает обменять фамильные бумаги семьи Бретвитов на возможность установить контакт с находящимся в бегах королем. Перед нами первая сцена, в которой Градус говорит, и поскольку Освин Бретвит умрет на операционном столе через день после этой сцены, «свидетельство» Кинбота о произошедшем должно полностью исходить от Градуса. Описывая эту сцену, Кинбот исходит сарказмом насчет «точного плана Теней» (286/202). В сцене настойчиво слышны отголоски шахматной задачи, но какой-то бестолковой. Шахматные задачи – страсть Бретвита, само его имя означает «шахматный ум» (см. 286/209; от нем. Schachbrett, шахматная доска, и англ. wit, ум), а его двоюродные дядя и брат, чьи бумаги обещаны ему Градусом, носят имена Зуле и Ферц, что означает, согласно Указателю имен, «шахматная ладья» и «ферзь».

Устроив западню, Кинбот возносит хвалы Освину Бретвиту:

Через блестящий рифленый океан я приветствую мужественного Бретвита! Пусть на мгновение покажутся его рука и моя в крепком трансатлантическом пожатии над золотой гралицей эмблематического солнца. Пусть никакая страховая фирма или авиационная компания не использует этой виньетки в качестве рекламного герба на глянцевитой странице журнала под изображением отставного дельца, ошеломленного и польщенного на цветной фотографии видом закуски, которую предлагает ему стюардесса вместе со всем прочим, что она может дать; лучше пусть это возвышенное рукопожатие будет принято нашим циничным веком неистового гетеросексуализма как последний, но долговечный символ мужества и самоотвержения. Как горячо мечталось, что подобный же символ, но в словесной форме, осенит поэму другого умершего друга, – но этому не суждено было случиться… Тщетно было искать в «Бледном огне» (воистину бледном!) тепла моей руки, сжимающей твою руку, бедный Шейд! (286/205)

«Воистину бледном!» Сам того не зная, Кинбот язвит насчет названия поэмы в примечании к строке, которая содержит единственную перекличку с названием («след реактивного самолета над пламенем заката»). Хвала Бретвиту, обращенная «через блестящий рифленый океан», рукопожатие «над золотой гралицей эмблематического солнца» тоже перекликаются (и снова без ведома Кинбота, поскольку он не знает первоисточника) с образом ломаных отражений, которыми завершается речь Тимона Афинского о порочном круге воровства. Для контраста со своим символом возвышенной мужской дружбы, «крепким трансатлантическим пожатием», Кинбот использует «неистово» гетеросексуальную рекламу авиакомпании, что снова напоминает о «следе реактивного самолета над пламенем заката». И наконец, обращаясь к покойному Шейду, Кинбот печалится о том, что подобного символа мужской дружбы нет в «Бледном огне».

Тем не менее у нас есть веские основания полагать, что символ этот есть, что все отголоски, которые Кинбот не улавливает, показывают нам Шейда в каком-то смысле протягивающим руку своему комментатору, позволяющим ему украсть «Бледный огонь» и добыть из поэмы столько света, сколько тот в состоянии извлечь оттуда на протяжении своего Комментария. Шейд хотел «играть в игру миров, производя пешки / В единорогов из кости слоновой и в фавнов из эбена» (строки 819–820), и именно в этом шахматном примечании он делает свои самые игривые и изощренные ходы. Хотя один из Теней, барон А., надеясь выйти на короля с помощью семейной переписки Бретвитов, совершает просчет (письма невыносимо скучны, уже публиковались, и это даже не оригиналы, а писарские копии), само имя барона дает Шейду, этому мастеру контрапункта, возможность сделать ключевой ход. Поскольку статьей об этом самом «А., бароне, Освине Аффенпине, последнем бароне Аффском19, мелком предателе» открывается Указатель имен – а как же иначе, с таким-то именем! – положение этой земблянской Тени соответствует положению первой строки поэмы так же, как излишняя краткость, почти что оборванность последней статьи Указателя («Zembla, a distant northern land»[52]) соответствует оборванности последнего двустишия20.

Когда выясняется, что письма бесполезны, Градус в разговоре с Бретвитом пытается окольным путем разузнать, как добраться до короля. И тут Бретвита осеняет: «Какая тупость с моей стороны! Он же один из наших!» Поскольку карлистскому агенту, открывающему себя старшему по рангу, предписано делать знак, «соответствующий букве “Х” (первая буква имени “Ксаверий” по-земблянски) в одноручном алфавите глухих» (стр. 208), левая рука Бретвита невольно начинает «подсказывать» Градусу этот знак. «В тех нескольких случаях, когда он был подан Бретвиту, откровению предшествовал для него миг напряженного ожидания – скорее прореха во времени, чем действительная пауза – нечто вроде того, что врачи называют “аурой”, странное ощущение одновременно напряженности и нереальности, одновременно жара и холода неизъяснимого раздражения, пронизывающего всю нервную систему перед припадком. И на сей раз Бретвит почувствовал, как магическое вино ударяет ему в голову». Эти «прореха во времени» и «аура» напоминают как детские припадки Шейда, так и его взрослый опыт смерти – моменты, казавшиеся ему исполненными некоего неопределенного обещания, – но и здесь ничего не оказывается проясненным:

«Хорошо, я готов. Подайте знак», – сказал он жадно.

Градус, решившись рискнуть, взглянул на лежавшую на коленях Бретвита руку – незаметно для своего хозяина она, казалось, ручным шепотом подсказывала Градусу. Он попытался повторить то, что она изо всех сил старалась внушить ему, – всего лишь рудименты нужного знака.

«Нет-нет, – сказал Бретвит, снисходительно улыбаясь жесту неловкого новичка. – Другой рукой, друг мой. Вы же знаете, Его Величество левша».

Градус попытался опять, – но, подобно изгнанной марионетке, пугливый маленький суфлер исчез. По-бараньи уставившись на свои пять ставших чужими обрубков, Градус проделал движение неумелого, полупарализованного тенеписца и, наконец, неуверенно изобразил V – знак победы. Улыбка Бретвита начала блекнуть (286/209).

Кинбот отчаялся получить от Шейда какой-нибудь знак, подтверждающий их дружбу; Бретвит хочет получить от Градуса знак карлистов, но, несмотря на подсказку, так его и не получает. Однако и «тенеписец», и «V – знак победы» подсказывают, что провал Градуса может быть прочитан по-другому – как знак того, что тень Шейда вписывает себя в текст, утверждая свою потустороннюю победу: даже если Кинбот и не в состоянии расшифровать это сообщение, даже если Шейд знает, что Кинбот не выдержит этого испытания, он все-таки посылает сигналы с помощью тех ходов, которые заставляет делать Градуса.

Полтергейст тетушки Мод и его предзнаменования в «Зачарованном амбаре» лишь тревожат и озадачивают. Хэйзель тоже понимает, что излишне прямолинейные попытки подать отцу сигнал о своем существовании – как в том случае, когда она заставляет Кинбота повторить некоторые из ее «зеркальных слов», – лишь настораживают и печалят его. Избирая косвенный путь Кинботовой «страны отражений», Хэйзель может сообщить Шейду намного больше, даже если ему и останется неизвестен истинный источник его неслыханного вдохновения. Для Шейда, с его куда более сильным воображением, линия Градуса оказывается способом создать проникновенную фугу перекличек, сигнализирующую о его присутствии, способом передать такое послание из загробного