«Бледный огонь» Набокова. Волшебство художественного открытия - Брайан Бойд

whom it may concern, – не знаю, к кому и к чему, – контрапунктному ли гению человеческой судьбы или благосклонным духам, балующим земного счастливца»15. Подобно своему создателю, Шейд не находит ничего унизительного в представлении о том, что его жизнь – игра, разыгранная свыше, – скорее это раскрепощает его. Он пытается найти в этой игре «ту самую радость, что находили в ней те, кто в нее играл» (строка 816), относясь к своей жизни, включая гибель Хэйзель, как к партии, разыгрываемой его искусством. Умерев, Шейд понимает, как «благосклонный дух» Хэйзель баловал его, пока он был «земным счастливцем», и объединяется с ней, чтобы в свой черед баловать Кинбота.

В определенном смысле создание Градуса в воображении Кинбота знаменует новый этап в творчестве Шейда, равно как и завершение шедевра, в котором ему не удалось поставить точку при жизни. Однако даже этот свободный ход, сделанный его преображенным сознанием, сам по себе был задуман неким «контрапунктным гением человеческой судьбы», находящимся на куда более высоком уровне, чем тот, на котором сейчас пребывают Шейд и Хэйзель. Так же как тетушка Мод предвидела опасность, грозящую Шейду в том случае, если он перейдет переулок у дома Гольдсворта в компании иностранца, пока вокруг них будет порхать бабочка atalanta, умершая Хэйзель тоже, по всей вероятности, предвидела, что, в качестве «старого друга», окажется у «номера девятьсот девяносто девять» в тот момент, когда Шейд с почти законченной рукописью под мышкой шагнет навстречу судьбе. Теперь, когда Шейд использует новую свободу для того, чтобы приводить в действие воображение Кинбота, он не может не осознавать, что все это было предвидено и детально описано в его поэме «Бледный огонь». Шейд видел себя в «отраженном небе» первых строк поэмы, а теперь играет роль «тени свиристеля» в лазурных небесах «страны отражений». Он заявлял, что готов после смерти стать «цветочком / Или жирной мухой» и теперь вхож в сознание Кинбота – «цветочка» («pansy») или «овода» («botfly»)16. Однажды он легкомысленно описал себя бреющегося и при этом сочиняющего стихи:

<…> и вверх по крутому

Склону большие грузовики ползут вокруг моей челюсти,

И вот причаливает безмолвный корабль, и вот – в темных очках —

Туристы осматривают Бейрут, и вот я вспахиваю

Поля старой Зембли, где стоит мое седое жнивье,

И рабы косят сено между моим ртом и носом.

Жизнь человека как комментарий к эзотерической

940 Неоконченной поэме. Записать для будущего применения.

Пока воображение Шейда отдается свободному полету во время бритья, белый слой пены на его лице подсказывает ему переход от бейрутского солнца к заснеженным пустыням дальнего севера – образу, который он локализует с помощью своего любимого Александра Поупа (ср. в «Опыте о человеке» (II, 224): «В Гренландии, на Новой Зембле, или Бог знает где еще»). Упоминая Земблю, Шейд не имел в виду Кинбота, будучи слишком тактичным человеком, чтобы ссылаться на фантазии помешанного соседа, но теперь, после смерти, он поселяет Джека Грея в Зембле и в комментарии к своей незавершенной поэме. Шейда не страшит то, что самые смелые и свободные из его деяний и фантазий несут в себе следы более глубокого замысла, осуществляющего себя через них, – он чувствует безграничную нежность, скрытую за этими влияниями, нежность, которая заставляет его воображение работать в полную силу, заботиться о его настоящем ввиду его будущего, и не только дарует ему свободу, но и приумножает ее.

Как возможности Хэйзель и Шейда возрастают за гранью смерти благодаря той роли, которую дочь и отец играют в более масштабном замысле, так и их влияние на жизнь Кинбота расширяет границы его свободы. Образы отвергнутых женщин, созданные Хэйзель, заставляют воображение Кинбота пылать мрачным комическим огнем. Шейд, искусный и дисциплинированный мастер, берет Комментарий под свой контроль, придает ему ритм и направление, которых в противном случае он был бы лишен, но своеволие и независимость Кинбота от этого не страдают. Напротив, тщеславный во всем, Кинбот не может не привлечь внимание к искусности своего контрапункта, что никогда не пришло бы в голову скромному и сдержанному Шейду («Мы будем постоянно сопровождать Градуса в мыслях, пока он совершает путь из далекой Зембли в зеленую Аппалачию, на протяжении всей поэмы, следуя путем ее ритма, проезжая мимо на рифме», 17, 29/89; «Никогда еще неизбывный ход судьбы не имел столь чувственного оформления», 131–132/157; «Я расположил относящиеся к нему примечания таким образом, что первое из них <…> оказалось самым туманным, тогда как последующие становятся постепенно яснее по мере того, как градуальный Градус приближается в пространстве и во времени», 171/176). Комментируя перемежающиеся события последнего вечера Хэйзель, Кинбот, не чувствуя своей нелепости, не может скрыть снисхождения: «Все это представляется мне слишком искусственным и растянутым, особенно потому, что прием синхронизации уже насмерть заезжен Флобером и Джойсом. В прочих отношениях разработка темы прелестна» (403–404/228). Следующее за этими словами примечание открывается абсурдно избыточной синхронизацией приближения Градуса и Шейда к строке 1000: «10 июля, в день, когда Джон Шейд это написал – а возможно, и в ту самую минуту, когда он начал свою третью картотечную карточку – строками 406–416, Градус ехал в наемном автомобиле из Женевы в Лэ» (408/228). Через целых шесть страниц это примечание заканчивается очередной подчеркнутой синхронизацией: «Издалека снизу доносилось лязганье и позвякивание работающих каменщиков, и внезапно поезд прошел через сады, и геральдическая бабочка <…> с червонной перевязью на черном перелетела через каменный парапет, и Джон Шейд взял новую карточку» (с. 235). Даже вдохновленный Шейдом, Кинбот остается верен себе17.

Помогая Кинботу изобразить путешествие Градуса из Зембли в Америку, Шейд дает возможность бывшему соседу впервые сыграть в его собственную небольшую игру миров и взглянуть на мир с чужой точки зрения. В каком-то смысле Кинбот упускает эту возможность, поскольку, манипулируя Градусом, продолжает прославлять себя за чужой счет. И правда, его неуклюжая и комически мелочная оркестровка темы Градуса может послужить контрастом изобретательности, ненавязчивости, заботливости, отзывчивости и уважению к свободе личности, которые Хэйзель проявляет по отношению к отцу, Хэйзель и Шейд – к Кинботу, а высшие силы – к ним троим.

Изображая с помощью трагического контрапункта в середине поэмы вечер гибели Хэйзель, Шейд передает лишь оставшиеся в его памяти обрывки кошмарных разговоров о ее самоубийстве и обобщенный зимний колорит. Он мог бы описать этот вечер как миниатюрную игру миров, но из уважения к человеческой независимости и личной тайне Хэйзель не позволяет себе притворяться, будто способен проникнуть в ее сознание. Когда же Кинбот изображает