«Бледный огонь» Набокова. Волшебство художественного открытия - Брайан Бойд

Градуса, тоже в своем роде человека, он, пусть и не понимая, что персонаж, созданный его воображением, не имеет ничего общего с Греем, ведет себя как маленький божок по отношению жалкой твари, стоящей неизмеримо ниже его. Вместо отзывчивости и поддержки, которыми Хэйзель и Шейд одаривают тех, на кого они оказывают влияние, Кинбот злорадно сводит на нет человеческие качества, свободу и достоинство Градуса: «Внутренние движения в нашем механическом человеке производились простыми пружинами и катушками» (171/176); «напоминающий шимпанзе наклон его широкого тела»; «морально это был автомат в погоне за другим автоматом», «я бы предложил признать, что – если его человеческой неполноценности окажется недостаточно для объяснения идиотского путешествия через Атлантический океан с единственной целью опорожнить обойму пистолета, – признать, доктор, что наш получеловек был также полупомешанным» (949–2/320). Следя за постепенным приближением Градуса, Кинбот наслаждается своим нарративным контролем, кичится своей художественной изобретательностью, благодаря которой фигура Градуса становится тем более различимой, чем он ближе к цели, – пока мы наконец не погружаемся в бурлящие внутренности убийцы, когда тот подлетает к Нью-Уаю (171/176 и 949–2/318). Кинбот упивается своей способностью описывать обстоятельства, на которые, по его словам, Градус не обращает внимания («Он никогда не бывал в Нью-Йорке, но, как многие полукретины, был выше новизны», 949–2/314), но даже когда Градус оказывается все-таки способен заметить какие-то вещи, Кинбот не в состоянии избежать снисходительного тона: «Градус мог с некоторой помощью лучше осведомленных лиц разглядеть <…>» (408/234). Кинбота радуют унижения Градуса, его несчастья, постоянно испытываемая им боль; он смакует все без исключения детали его желудочного расстройства в день убийства и его бурное посещение туалета Вордсмитской университетской гостиницы.

Линия Градуса определена характерными для Шейда образами и структурами – контрапунктом, лейтмотивом «pane – pain», связанным с профессией Градуса, образами полета, устанавливающими его траекторию, – но ничто не мешает Кинботу разрабатывать эту линию по своему усмотрению. Шейд дает ему возможность расширить границы собственного «я», выйти за них, играя в игру миров с Градусом, но Кинботу не удается принять эту эстафету щедрости. В отличие от Шейда, находящегося в постоянном поиске выхода за пределы собственного «я», Кинбот остается самим собой, комичным и невыносимым в своем эгоизме (впрочем, мы бы и не хотели, чтобы он стал другим, пусть нам самим и не улыбается перспектива заполучить его себе в соседи), пользуясь свободой только для того, чтобы злорадствовать насчет ограниченности Градуса и прославлять собственную способность подобную ограниченность превозмочь.

Смена тональности

Повествования о призраках не новинка в истории литературы, но никто никогда не придавал им такого значения для своего творчества, не рассказывал их серьезнее и смешнее, чем Набоков. Никто до него не слагал повествований о призраках, в которых мертвые так много говорили бы живым или через живых, оставаясь при этом неуслышанными. И уж точно никто не писал – и даже придумать не мог бы – повествований о призраках, в которых призраки остаются невидимыми не только при первом чтении, но и зачастую при перечитывании. Набоков иронично усугубляет ситуацию, включая незамеченное послание из потустороннего мира в те самые слова, которыми персонаж отрицает возможность существования такого послания. На этой иронии строится рассказ «Сестры Вэйн», но, как мы убедились в предыдущей главе, она встречается и в «Бледном огне», в отрывке, который начинается словами Шейда: «И когда мы потеряли наше дитя, / Я знал, что не будет ничего: никакой самозваный / Дух не коснется клавиатуры сухого дерева, чтобы / Выстукать ее ласкательное имя», – и заканчивается элиотообразными отголосками неотвязно-зловещего ветра: «“Не спишь, так зажги и сыграй / Со мною в шахматы”. <…> “Мой связан конь. Как тут помочь?”» Однако в Комментарии эта ирония звучит в совершенно другой тональности.

Эта глава началась с перекличек, которые мы более или менее сознательно улавливаем уже на ранних стадиях постижения «Бледного огня», хотя и не можем объяснить их. Давайте закончим еще никем, похоже, не замеченными перекличками, содержащимися в одной, с виду проходной, сцене, где мимоходом обыгрываются темы последних двух глав настоящего исследования: источники «Бледного огня», общение между мертвыми и живыми, игра миров.

Какой бы художественно или философски сложной и строгой ни была метафизика, разрабатываемая Набоковым в «Бледном огне», она никогда не уводит слишком далеко от ощущения игры как основы вещного мира. Опечатка «fountain – mountain» обещает Шейду подтверждение его, в свою очередь многообещающего, обморочного видения, но когда все его надежды рушатся и оказывается, что судьба просто запутала следы, само признание этого факта приводит Шейда к «настоящему смыслу», ко «всей теме контрапункта». Вплетая сюжетную линию Градуса в ткань фантазий Кинбота, Шейд не может ожидать, что насмешливое обращение последнего с Градусом окажется куда менее милосердным и куда более смешным, чем фиаско с «фонтаном-горой». Однако даже когда Кинбот в свою очередь пускает убийцу по ложному следу, мы видим, что Шейд играет с бывшим соседом в игру миров, подавая ему знаки в тех строках Комментария, в которых Кинбот говорит о том, что его умерший друг вряд ли пошлет ему какой-нибудь знак.

Набоков обожал фокусников и подражал им с детских лет18 и знал, как отвлечь наше внимание от подсказок. В примечании к строке 286 Кинбот пишет: «Когда между двумя тайными агентами, принадлежащими к враждебным партиям, происходит поединок умов, то, если у одного таковой отсутствует, бой может быть забавным; но он скучен, если оба болваны. Я бросаю вызов кому угодно – пусть найдет в анналах заговоров и контрзаговоров что-либо более бессмысленное и скучное, чем сцена, занимающая конец этого добросовестного примечания» (286/206). Для опытного читателя Набокова это указание внимательно следить за его руками.

У Кинбота в Комментарии есть несколько перекличек с названием поэмы, а у Шейда в самой поэме – всего одна: «Розовый след реактивного самолета над пламенем заката» («Jet's pink trail above the sunset fire», строка 286). Снедаемый желанием быть признанным в качестве вдохновителя Шейда, Кинбот не замечает этой переклички, спеша сообщить, что, подобно Сибилле, чью отзывчивость и впечатлительность здесь воспевает Шейд, он «тоже часто обращал внимание <…> поэта на идиллическую красоту самолетов в вечернем небе». Затем следует молниеносный переход: «Кто бы мог угадать, что в тот же самый день (7 июля), когда Шейд записал эту искрящуюся строку (последнюю на двадцать третьей карточке), Градус, alias Дегрэ, перелетал из Копенгагена в Париж, завершив таким образом второй этап своего зловещего путешествия!» (286/202).

Следующая сцена описывает встречу Градуса с Освином Бретвитом, карлистом (сторонником Карла Ксаверия Возлюбленного), которому Градус, выполняя