«Бледный огонь» Набокова. Волшебство художественного открытия - Брайан Бойд

Когда-то Шейд высказался в том смысле, что, вероятно, сможет найти ответ на занимавший его всю жизнь вопрос в «теме контрапункта», в «текстуре», в «игре в игру миров» (см. строки 807–819). Шейду удалось создать в поэме свой собственный звуко-смысловой контрапункт и сыграть в игру миров контрапунктным описанием последнего вечера Хэйзель, но теперь он может увидеть, что его труды и дни были ходами в куда более возвышенной игре миров. Вводя линию Градуса в земблянское повествование, Шейд может намного ближе, чем прежде, подойти к замыслу, лежащему в основе жизни: теперь он способен создать куда более плотную текстуру из перекличек поэмы и Комментария, из самого текста поэмы, изобрести куда более пронзительный контрапункт творения и уничтожения, он способен вести куда более упоительную «игру миров», двигая Градуса шаг за шагом сквозь «сочетание пространства и времени» (209/190)13.

Суть контрапункта

Вводя после своей гибели линию Градуса в земблянское повествование Кинбота, Шейд получает возможность написать строку 1000 поэмы, расширив смысловое поле строки 1 едва ли не до бесконечности и придав своему труду новое значение. Но нет ли другой причины, по которой Шейд мог бы захотеть заставить воображение Кинбота ввести линию Градуса?

На одном уровне вмешательство Шейда отражает его прижизненную доброту. Кинбот верил в свои особые отношения с поэтом только потому, что тот терпел общество своего эксцентричного, докучливого соседа-мегаломана, выслушивал его, прерывал напряженную работу над поэмой, чтобы прогуляться с дошедшим до крайности собеседником, в чьих фантазиях разглядел и отчаяние, и творческое начало (629/274). Однако при всей своей доброте Шейд не смог бы сочинить поэму по прихоти Кинбота: чужими мольбами вдохновение не призвать. Шейд должен был сочинить поэму по личным причинам, хотя сейчас он видит, что и его творение несет на себе отпечаток потустороннего влияния. Теперь, когда Шейд извне помогает Кинботу с историей Градуса, непосредственный доступ к его сознанию позволяет поэту оценить всю глубину отчаяния бывшего соседа и как-то оправдать тот факт, что поэма, которую тот ждал весь июль, оказалась совсем не эпосом «Solus Rex». Удовлетворяя постоянную потребность Кинбота быть в центре внимания, предъявляя ему новые «доказательства» его исключительности, открывая способ наконец связать Земблю с поэмой и задним числом интегрировать земблянские элементы в саму структуру «Бледного огня», Шейд некоторое время удерживает Кинбота от самоубийства, не просто открывая ему способ соотнесения Зембли с написанной Шейдом поэмой, которая никак не могла стать отражением Зембли до гибели поэта, но и наделяя его способом ретроспективной интеграции земблянского элемента в процесс непосредственного сочинения «Бледного огня».

Приводя в движение воображение Кинбота, Шейд, подобно Хэйзель, не затрагивает его душу – иными словами, он может работать только с тем материалом, что имеется в его распоряжении: с маниакальной жаждой внимания и восхищения Кинбота, которых он не заслуживает, в глубине души сознавая это, а также с его манией преследования и манерой выражаться элегантной прозой при полном отсутствии поэтических способностей. Благодаря склонности Кинбота видеть себя центром вселенной, Шейд может развить тему Градуса, может превратить своего убийцу Грея в таинственного земблянского ассасина. Шейд, подобно Хэйзель, не ввергает Кинбота в безумие (тот уже безумен), но дает ему, – по крайней мере, пока он пишет Комментарий, – ощущение контроля над происходящим, над теми силами, что, как ему кажется, преследуют его. Только дописав последнее примечание и рассказав о смерти Градуса, Кинбот вновь ощущает острую тревогу, от которой был избавлен на протяжении нескольких месяцев.

Позволяя Кинботовой Зембле развиваться своим путем с помощью тщательно выверенного контрапункта, связывающего линию Градуса с работой над поэмой, Шейд помогает испытывающему священный трепет перед ним как художником Кинботу тоже стать художником в меру его способностей и придать как можно более отчетливую форму своим маниям. Таким образом Шейд выражает благодарность Кинботу за то, что тот сумел оценить контрапунктный аспект его искусства, – как в «Сестрах Вэйн» восхищение рассказчика проработкой деталей в рисунках Цинтии определяет способ, которым сестры доводят его до того места, где он узнает о смерти Цинтии. Сопровождая Кинбота в его работе над Комментарием, Шейд, ко всему прочему, одаривает своего бывшего соседа приятельством куда более близким, чем то, которое могло возникнуть между ними при жизни.

Помогая Кинботу оформить линию Градуса и вплести ее в Комментарий, Шейд также получает возможность отточить собственное искусство и поднять его на новый уровень. Из хаоса, в котором Комментарий грозит потопить поэму, Шейд извлекает порядок, форму, нарастающее напряжение вопреки маниакальной импульсивности Кинбота. Шейд подтверждает существование «темы контрапункта», взаимодействия жизни и смерти, которое ощущал всегда, и сам присоединяется к «игре миров», выводя Градуса на передний план. По ту сторону зеркального стекла Шейд гораздо глубже чувствует «упоительные сочетания», скрытые за предметами, гораздо отчетливее видит, что его жизнь и искусство были сформированы извне и смогли достичь своего идеального завершения только в его смерти.

Оттеняя детали

Уже сама «контрапунктическая природа» искусства Шейда способна навести на мысль о том, что удивительные связи между Шейдом и Градусом могут быть объяснены активной ролью поэта в создании этого персонажа. Но в посвященных Градусу примечаниях есть и другие аспекты этого искусства, этого поиска «звена-зерна, какого-то / Связующего узора в игре». В предыдущей главе мы отметили некоторые узоры-паттерны, вплетенные Шейдом в ткань поэмы: образы крылатых существ, рифмы, связывающие «pane» (стекло) и «pain» (боль). Теперь Шейд игриво оставляет эти личные знаки в своих прибавлениях к Комментарию.

Возьмем рифму «pane – pain». Словно бы для того, чтобы создать перекличку с первыми образами поэмы и «оконным стеклом» («windowpane») во второй строке, Шейд делает Градуса стекольщиком, которому Тени, собравшиеся на Стеклянном заводе в Онхаве, поручают убить экс-короля Чарльза II. Градус неравнодушен к стеклянным фигуркам животных (697/290), он изготавливает стеклянный глаз для своей любовницы (949–2//317) и утверждает, что усовершенствовал «сверкание и дребезжание так называемых feuilles-d'alarme, употребляемых виноградарями и садоводами для отпугивания птиц» (171/176). Однажды он «вставлял разбитое окно (“re-paning”) и проверял для нового правительства риппльсоновские витражи (“Rippleson panes”) в одной из бывших королевских оранжерей» (697/290). Однако все эти «panes» начинают ассоциироваться с «pain» из-за страшного взрыва на Стеклянном заводе (см. 149/169, 80/130 и 433–434/242) и упоминания о том, как Градус пытался «себя кастрировать» после того, как его бросила жена, и оказался «с тяжелым заражением в больнице Стеклова» («Glassman Hospital», 697/291).

Изобретательность Шейда, умело вживляющего сюжетную линию Градуса в Комментарий, согласно контрапунктическим принципам своего искусства, но без какого-либо ущемления творческой свободы Кинбота, заметна уже при первом упоминании Градуса в первом