«Бледный огонь» Набокова. Волшебство художественного открытия - Брайан Бойд

и двух смежных видах бабочек14; в Нитре и Индре, не только земблянских островах-близнецах, но также и видах бабочек Papilio nitra и Papilio indra15; как, впрочем, и в проходящем через весь роман лейтмотиве синевы и лазури («azures» – французское название «голубянок»16). И «ложная лазурь» Шейда, и его «градации синевы» («gradual and dual blue», строка 17), и «весь голубой массив» (433–434/249) «синей беспросветной Зембли» (991/331) Кинбота – словно дань семейству «голубянок» (Polyommatini), ведущим специалистом по которому в сороковых годах стал Набоков17.

Шейд может ввести в поэму аллюзию на своих родителей, потому что его отец был страстным орнитологом, в честь которого назван мексиканский свиристель Bombycilla shadei. Набоков также вписывает себя в роман посредством таксономических терминов, которые ввел в научный обиход. Проанализировав формы североамериканских представителей семейства голубянок Lycaeides в двух основополагающих работах 1944 и 1945 годов, Набоков решил перейти к сравнительному исследованию центрально– и южноамериканских голубянок, перед тем как приняться за свою окончательную монографию по североамериканским Lycaeides (1949)18. В ходе работы над статьями 1944 и 1945 годов Набоков выделил несколько видов и родов голубянок, названия которых являются общепринятыми и по сей день. Одним из этих видов был Icaricia, в честь Икара, который тонет в голубом океане, когда воск, скрепляющий его крылья, тает на солнце, в то время как Дедал продолжает полет в небе, отраженном океаном. Другим видом был Pseudolucia, название которого намекает на то, что его представители напоминают североамериканских бабочек «Spring Azure» («весенняя лазурь»), названных в 1837 году английским энтомологом Уильямом Кирби Polyommatus lucia (современное название Celastrina ladon): то есть бабочек этих можно назвать «ложной весенней лазурью»19. Третий вид получил название Cyclargus, в честь Аргуса, стоокого стража Геры, а также слова, служащего номенклатурным суффиксом в составных наименованиях представителей семейства голубянок. Поскольку один из псевдонимов Градуса – «д'Аргюс» и поскольку он получает роковое задание в тот момент, когда Шейд начинает поэму, можно предположить, что Набоков, поименовавший не только Шейда и Градуса, но и Icaricia, Pseudolucia и Cyclargus, вводит свою подпись в первое двустишие поэмы, которое своими «тенью», «свиристелем» и «ложной лазурью» открывает тему небесной синевы в романе. Набоков использует авторский знак бабочки в вымышленном мире романа (иные бросаются в глаза, иные маскируются и ждут своего открытия20), отдавая дань всему, что сумел обнаружить в тайном замысле мира реального.

Первостепенные источники

Шейд сочиняет свою поэму, погибает и затем помогает Кинботу оркестровать его Комментарий. Действуя за спиной отца, Хэйзель с помощью родителей Шейда вдохновляет земблянские фантазии Кинбота и посредством них предельно рассчитанные спиральные витки отцовской поэмы. Действуя за спинами этих персонажей, Набоков создает очертания их миров, причем именно в силу своей убежденности в том, что некая высшая сила творит и его собственный мир.

Подобно Шейду, Набоков с детства ощущал острую необходимость видеть жизнь в контексте непроницаемости смерти. Подобно Шейду, он всегда был глубоко уверен в щедрости тайного замысла жизни, и, как в случае Шейда, его уверенность была подвергнута безжалостному испытанию внезапной гибелью горячо любимого человека. И подобно тому, как Шейд не пытается избыть боль, вызванную самоубийством дочери, и находит в себе силы завершить поэму выражением спокойной уверенности в глубокой гармоничности обыденного, Набоков мужественно смотрит на убийство отца как на «фарс судьбы» (1000/338), когда заставляет Шейда 21 июля, то есть в день рождения Владимира Дмитриевича Набокова, оторваться от своей поэмы, дающей ему веру в «стих божественных созвездий», и попасть под пулю, предназначенную другому. У собственного кошмара Набокову удается вырвать доказательство своей вплетенности в «связующий узор», созданный теми «бесстрастными, немыми» силами, которые играют «в игру миров», и доказательство это весомее того, что получает Шейд. Подобно Шейду, только на более глубоком уровне, Набоков творит свои возвышенные орнаменты из «случайностей и возможностей».

«Не важно было, кто они», – заявляет Шейд. Федор Годунов-Чердынцев, еще один одаренный представитель Набокова, в сходной ситуации хочет сказать спасибо за свою жизнь, но понимает, что «благодарить некого. Список уже поступивших пожертвований: 10 000 дней – от Неизвестного»21. И уже от собственного лица, изображая себя «в обществе» редких бабочек, Набоков говорит о «трепете умиления и благодарности, обращенной, как говорится в американских официальных рекомендациях, to whom it may concern – не знаю, к кому и к чему, – гениальному ли контрапункту человеческой судьбы или благосклонным духам, балующим земного счастливца»22. В художественном мире «Бледного огня» Набоков может позволить нам узнать личности «благосклонных духов», направляющих жизни Шейда и Кинбота, и заметить его самого в качестве творца и контрапунктного распорядителя этого вымышленного мира. Но как тот замысел, который родители и дочь Шейд привносят в поэму и Комментарий, не является исключительно их замыслом, – Альфина Гольдсворт существовала до того, как трио покойных Шейдов помогло магическому превращению ее самой и гольдсвортовского стенного шкафа в голове Боткина; кто-то вручил Боткину «Тимона Афинского» по-русски до того, как Хэйзель превратила его в кинботовского «Timon Afinsken» по-земблянски, пока углубляла туннель за гольдсвортовским шкафом, – точно так же замысел Набокова, как он сам дает нам, является лишь частью куда более масштабного мира.

Появление «лесной нимфы Набокова» именно потому так поразило писателя, что в ее имени совершенно случайно слились его искусство и его научные интересы – придуманная им нимфетка и открытая им Neonympha. Искусство и наука, настаивал Набоков, сходятся на своем высшем уровне23, поскольку искусство и природа сливаются воедино в самой своей глубине. Искусство и наука, безусловно, сливаются в мирах внутри миров «Бледного огня». Шейд всю жизнь живет в тихом университетском городке, где есть посаженная «гениальным садоводом» (49/108) аллея из всех упомянутых Шекспиром деревьев. В последние недели жизни он тоже отдает должное искусству и природе: непревзойденному искусству Шекспира – в названии поэмы, а также в отрывке о взаимных отражениях форм этого мира (и, как следствие, – взаимосвязях между этим миром и иным), перекликающемся с «Тимоном Афинским», источником названия; природе – от свиристеля в первых строках поэмы до бабочки Vanessa в заключительных – посредством упоминания других птиц и насекомых, намекающих на трансформацию и трансцендентность, равно как и посредством упоминания деревьев, отбрасывающих сверхъестественные тени.

Дух Хэйзель является, чтобы вдохновить отца отдать еще одну подобную дань – в стихотворении «Природа электричества»:

Покойники, кроткие покойники – кто знает? —

Живут, быть может, в вольфрамовых нитях <…>.

И может быть, Шекспир затопляет целый

Город бесчисленными огнями <…>.

Уличные фонари пронумерованы, и возможно,