«Бледный огонь» Набокова. Волшебство художественного открытия - Брайан Бойд

в центр ее собственного существования куда более естественным и человечным способом, чем тот, которого требует Кинбот в своей жажде всемирного признания. Диза – первый человек, с которым король делится рассказом о своем побеге, и она готова слушать его дальше. Но точно так же, как Шейд не в состоянии ответить взаимностью Кинботу, король не в состоянии ни почувствовать, ни подделать страсть к Дизе – он способен только изменять ей с чередой любовников, которых она находит в основном отвратительными.

Рассказывая предысторию встречи короля с Дизой, Кинбот объясняет, как необходимость произвести на свет наследника престола заставила его жениться на Дизе, но «передние черты ее несчастного пола фатально его отталкивали»:

[Диза] узнала все, относящееся к нашим мужественным земблянским обычаям, и стала скрывать свое наивное горе под великолепной маской саркастической искушенности. Он поздравил ее с занятием такой позиции и торжественно поклялся, что отказался, или по крайней мере откажется, от привычек своей молодости, но всюду на его пути стояли навытяжку мощные соблазны. Он поддавался им время от времени, потом через день, потом по несколько раз в день – в особенности во время здоровенного режима Харфара, барона Шальксбора, феноменально наделенного, брутального молодца (чья фамилия – «ферма плута» – происходит, вероятнее всего, от «Шекспира»). Кюрди Буфф (Curdy Buff) – как прозвали Харфара его поклонники – располагал огромным штатом акробатов и наездников без седла, и ситуация перешла все допустимые границы, так что Диза, неожиданно вернувшись из поездки в Швецию, застала дворец превращенным в цирк. Он опять обещал, опять пал и, несмотря на крайнюю осторожность, был опять изобличен. В конце концов она удалилась на Ривьеру, предоставив ему забавляться с кучей сладкоголосых протеже в итонских воротничках, привезенных из Англии (433–434/241–242).

Прозвище «Curdy Buff» происходит от французского cœur de bœuf21, «бычье сердце», наглядно намекая на то, в каком именно отношении Харфар был «феноменально наделен». Мотив красного – в противовес зеленому цвету гетеросексуальной любви Ирис Ахт и Тургуса Третьего, или Джеральда Эмеральда (Изумрудова), падкого до «упругих прелестей какой-нибудь грудастой студентки» (1000/342), или отношений Шейдов на их «квадрате зелени» – достигает в этом эпизоде пика отвратительности. Красный цвет и гомосексуальность связываются с Шекспиром и «Тимоном Афинским», когда Чарльз II, идя по следам своего детского приключения с Олегом, прихватывает томик «Timon Afinsken» и, сам того не зная, наряжается во все красное, прежде чем выйти через зеленую дверь в Королевском театре, а оттуда в Кориоланов переулок и Тимонову аллею. Здесь сочетание красного цвета и Шекспира порождает омерзительную для Дизы комбинацию – «Кюрди Буффа» из «Шальксбора». «Тимон» вновь и вновь ассоциируется с теми, с кем король изменял Дизе – «с Фринией с колючим подбородком, хорошенькой Тимандрой с бревном под передником» (433–434/244)22, а вызывающий у нее неприятие «цирк» декадентов кажется еще более извращенным отзвуком «игрушечного цирка <…> коричневых мальчиков-акробатов с ягодицами в блестках» (130/143), на поиски которого отправился юный принц Чарльз, чтобы развлечь Олега, а в результате обнаружил вход в туннель. Судя по всему, в этом эпизоде красный цвет наконец открыто связывается с педофилией, невоздержанностью, упадничеством.

Даже зная, что находится в центре жизни Дизы, король не в состоянии ответить ей взаимностью. Кинбот, правда, сообщает, что, несмотря на полное безразличие к Дизе наяву, король испытывает острую тоску, когда она является ему во сне:

Его сны о ней были все более частыми и щемящими, куда более, чем это могло соответствовать его поверхностному чувству к ней. Эти сны случались, когда он меньше всего о ней думал; никак не связанные с ней тревоги принимали в его подсознательном мире ее образ, как битва или реформа становится в детской сказке чудо-птицей. Эти душераздирающие сны превращали серую прозу его чувства к ней в сильную и странную поэзию, постепенно утихающие волны которой вспыхивали и тревожили его в продолжение всего дня, воскрешая боль и яркость – потом только боль, потом только мгновенный отблеск боли, – но никак не изменяя его позиции в отношении настоящей Дизы.

Ее образ, вновь и вновь появлявшийся в его снах, то опасливо поднимающейся с далекого дивана, идущей на поиски посыльного, который, как говорили, только что прошел сквозь портьеры, принимал во внимание изменения моды; но Диза в платье, в котором он видел ее в лето взрыва на стеклянном заводе, или в прошлое воскресенье, или в любом другом вестибюле времени, навсегда осталась такой, какой была в тот день, когда он впервые сказал ей, что не любит ее (433–434/242–243).

Терзающие его сны представляют собой мучительные вариации на тему постоянного отрицания им того, что он не любит Дизу. «Снившаяся ему любовь к ней превышала по эмоциональному тону духовной страсти и глубине все то, что он испытывал в часы существования на поверхности. Эта любовь была как непрестанное ломание рук, как блуждания души по бесконечному лабиринту безнадежности и раскаяния» (199–200/243). В своих снах король сознает близость другого человеческого существа так, как не может сознавать Кинбот: он осознает тревогу Дизы и ее покинутость, ее горе, вызванное его бесконечными изменами, ее высокое бескорыстие, позволяющее ей возвыситься над своей болью, чтобы прийти на помощь нуждающимся.

Совершенствуя в сознании Кинбота образ Зембли, дух Хэйзель, по всей видимости, предлагает ему способ побега от холода его одиночества и отчаяния, утешительную фантазию о триумфе, достигающем зенита нарциссизма в мысли о героических молодых «любителях моды», изображающих дорогого их сердцам красного беглеца по всей стране. В то же самое время она являет ему сперва сновидческую тень его вины и заставляет содрогнуться от «alfear» при взгляде на озеро, а позднее – и вторую сновидческую тень, куда более многообещающий путь из тюрьмы его «я», путь, которым Кинбот не в состоянии воспользоваться в мире своей фантазии – только во сне, путь, олицетворенный Дизой, которая кажется идеализированной версией самой Хэйзель и неотвязно напоминает Сибиллу, Хэйзель, которая наделена твердой и бесстрашной способностью принять свое положение отверженной женщины.

Прочь из сновидения

И все-таки сон, который Хэйзель внушает Кинботу, остается только сном, видением безумца, уходом от реальности. Видение побега Чарльза II из-под стражи после его низложения может показаться решением проблемы одиночества Кинбота и его чувства вытесненности из центра, находиться в котором он так отчаянно жаждет, но, каким бы возвышенным это видение ни было, оно не может питать Кинбота бесконечно. Действительно, поведав Шейду свои земблянские фантазии и сохранив их для вечности в примечаниях к поэме, Кинбот как