«Бледный огонь» Набокова. Волшебство художественного открытия - Брайан Бойд

эпизодов повествования о Чарльзе II выходит из тени Хэйзель? После смерти королевы Бленды и до интронизации принца Чарльза королем Чарльзом II графиня де Файлер подстрекает свою младшую дочь Флёр (Fleur) к сексуальной осаде наследника престола. Флёр являет собой образец неисчерпаемой женской красоты, ее образ, отраженный на самоё себя в особом зеркале, превращается во всех нимф, череда которых теряется в глубине времен: «Бесконечное множество обнаженных тел, гирлянды девушек в грациозных и скорбных группах, уменьшавшихся в прозрачной дали…» (80/129). Вооружившийся «фарфоровой чашкой и туфелькой Золушки», знаменитый скульптор и поэт Арнор потратил месяцы, пока не нашел в форме груди и ступнях Флёр признаки идеальной модели для своей скульптуры. Несмотря на все эти пародийные откровения вневременной, сказочной красоты, несмотря на экзотичное, дразнящее покачивание бедер Флёр, несмотря на то что она провела три дня в «смехотворном сожительстве» (80/128) с молодым королем, Чарльз остается самым комическим образом холоден к ней. Статуя, для которой Арнор использует Флёр в качестве модели, не случайно называется «Лилит, зовущая Адама назад». В древнееврейской мифологии Адам не поддается искушению Лилит, существовавшей до сотворения Евы, и она становится первой отвергнутой женщиной13.

Подобно засаде, устроенной Хэйзель в «Зачарованном амбаре», осада Флёр спальни принца длится три ночи, на протяжении которых, испытывая «болезненный физический страх перед призраком» матери (80/126), Чарльз рад присутствию Флёр хотя бы оттого, что она не подпускает к нему «упорный призрак королевы Бленды» (80/128). Прежде чем послать Флёр на приступ, ее мать водила принца на «сеансы столоверчения опытного американского медиума» (очевидно щедро подкупленного), в ходе которых дух королевы Бленды, воспользовавшись планшеткой, передавал настойчивое, но бесполезное послание: «Карл, возьми, возьми, храни, люби цветок, цветок, цветок» (80/126). Грубое сводничество с его троекратным упоминанием цветка (фр. fleur) обыгрывает в совсем другом ключе троекратное «аталанта» из призрачного послания, полученного в «Зачарованном амбаре». Если медиумический сеанс, троекратные повторы в посланиях, а также три ночи бесплодного бдения создают удивительные связи между Флёр и Хэйзель, несмотря на все различия между этими двумя героинями и сценами, то связи эти окрепнут еще больше, если мы вспомним скрытые, но определенные отголоски Браунинга (Дальвичский лес, «Here Papa pisses») в эпизоде с «Зачарованным амбаром», поскольку «американский медиум», через которого к Чарльзу якобы обращается дух королевы Бленды, намекает на самого знаменитого из медиумов, американца Дэниела Дангласа Хьюма (Daniel Dunglas Home, 1833–1886), известного своей близостью к коронованным особам. В автобиографии Набокова он проходит как «невероятно изгибчивый медиум Daniel Home», который «был пойман, говорят, на том, что босой ступней (“ладонью” вызванного духа) гладил императрицу Евгению по доверчивой щеке»14. В 1855 году Роберт Браунинг присутствовал на сеансе Хьюма, которого всегда считал отпетым мошенником и который послужил прототипом господина Сладжа в поэме Браунинга «Г-н Сладж, “Медиум”» (ок. 1859–1860, опубликована в 1864).

В Песни Второй «Бледного огня» Хэйзель нарисована настолько невзрачной, что даже любящему отцу она могла показаться только «почти привлекательной», когда примеряла материнские меха, «и зеркала улыбались, / Свет был милосерден, тени мягки». Оказываясь обнаженной перед «триптихом бездонного света, поистине фантастическим зеркалом», Флёр, напротив, вызывает в памяти образы предвечной женской красоты, «бесконечное множество обнаженных тел, гирлянды девушек в грациозных и скорбных группах, <…> разделявшихся на отдельных нимф». В двенадцатой главе нам предстоит увидеть, насколько неразрывно образ Хэйзель, этой любительницы зеркальных слов, связан не только с «триптихом», состоящим из нее самой и ее родителей в Песни Второй, но также и с телевизионной нимфой перед зеркалом, с которым мы еще столкнемся. Уже в первой женщине, отвергнутой в Зембле, – красавицы, послужившей моделью для статуи «Лилит, зовущая Адама назад», – Хэйзель с ироничной отстраненностью преображает неудачу ее первого и последнего свидания в очаровательную комедию безуспешного сожительства Флёр де Файлер с Чарльзом, провала ее попыток возбудить в нем хоть какой-то ответ на ее несравненную красоту.

Ирис Ахт

Что-то призрачное присутствует в каждом из главных эпизодов земблянского повествования. Тон комического экзотизма в эпизоде с Флёр де Файлер сменяется чем-то куда более зловещим в самом длинном из примечаний Кинбота, рассказывающем о королевском побеге через туннель. Как мы убедились в главе третьей, через все это примечание проходит мотив шахматной игры, от «“выжидательной-задачи-с-королем-в-углу” типа solus rex», с которой король сравнивает свое заключение, до шахматной партии, разыгрываемой Бошаном и Кэмпбелем в то время, когда принц с Олегом исследуют туннель. Решением задачи «типа solus rex» становится туннель, ведущий к артистической уборной Ирис Ахт; король приходит к этому решению той самой ночью, которой его переводят в кладовую:

Блуждающий взгляд короля остановился на окне, которое было наполовину открыто. Можно было разглядеть часть тускло освещенного двора, где под огороженным тополем два солдата играли на каменной скамье в ландскнехт. Летняя ночь была беззвездная и беззвучная, с далекими спазмами зарниц. Вокруг стоявшего на скамье фонаря слепо билась похожая на летучую мышь ночница, пока понтер не сбил ее фуражкой. Король зевнул, и освещенные карточные игроки задрожали и растворились в призме его слез. Дверь галереи была слегка приотворена, и можно было слышать шаги приближающегося и удалявшегося часового. Ирис Ахт над чуланом распрямляла плечи и смотрела в сторону. Трещал сверчок. У лампы на ночном столике как раз хватало силы, чтобы отбросить яркий блик на позолоченный ключ в чуланной двери. И внезапно от этой искры разгорелся в уме узника великолепный пожар (130/141–142).

Блик света, падающий на ключ в двери чулана, которая находится под портретом Ирис Ахт, дает королю ключ к решению задачи его заточения. Молния, электричество и ключ напоминают другую знаменитую вспышку вдохновения – эксперимент Бенджамина Франклина с ключом, привязанным к воздушному змею во время грозы, с целью исследовать природу электричества. Вся атмосфера этого эпизода напоминает о «Зачарованном амбаре», с его грозой и огоньком, передающим сообщение; о стихотворении «Природа электричества» с его «бледными ночницами», «беззвездными ночами» и «молниями», пронизывающими вышеприведенную сцену с ее «беззвездной и беззвучной» ночью, с «зарницами» и «ночницей»15; а также – как нам еще предстоит увидеть – предположение о том, что «кроткие покойники» могут жить в электрическом свете.

Несмотря на то что ключ к двери чулана под портретом Ирис Ахт предлагает королю решение, он не знает, какая дверь будет открыта этим ключом на другом конце туннеля. В своем воображении король переживает происшествие тридцатилетней давности, когда он исследовал туннель в компании своего друга и любовника Олега, не имея ни малейшего представления о том, чем закончится их путешествие. Описание этой подземной сцены удивительно напоминает происшествие