«Бледный огонь» Набокова. Волшебство художественного открытия - Брайан Бойд

Тем не менее, даже если бы сам Кинбот сказал, что совершит самоубийство тогда-то и тогда-то, таким-то и таким-то способом, у нас могли бы оставаться основания для сомнений (перемена настроения, неудачная попытка, нежданная помощь). Набоков мог бы сделать самоубийство Кинбота столь бесспорным, как того требует Вуд, если бы ввел в текст романа некое свидетельство, вроде показаний редактора «Лолиты» Джона Рея или редактора «Ады» Рональда Оранжера, чьи слова подтверждают, что Гумберт и Лолита, равно как Ван и Ада, мертвы. Дело в том, однако, что такой редактор должен был бы идентифицировать Кинбота или Боткина, дать заключение о его умственном здоровье и его правах на земблянский престол, а также определить статус Зембли, уничтожив тем самым саму книгу, или, иными словами, раскрыть ее тайну, лишив читателя необходимости что-то открывать для себя. Хотя Набоков и не мог сделать факт самоубийства Кинбота абсолютно достоверным, не погубив роман, он приложил немалые усилия, чтобы оснастить его доказательствами, указывающими на то, что Кинбот сводит счеты с жизнью сразу же после того, как обессмертил Земблю, отослав гранки книги издателю (корректуру, как следует из Предисловия (24), он уже держал) и сообщив об этом Теням, этим «неуклонно подступающим убийцам» или «самозваным шейдистам», которые, как он знает, не пощадят его за те вольности, что он позволил себе в Комментарии34.

8. Задачи: Шейд и Кинбот

Задачи и решения

Перечитывая «Бледный огонь», видя, как перекликаются части романа, или нащупывая проблему, которая заставляет нас искать ответ где-то еще, мы совершаем всевозможные открытия – например, в том, что касается Шейда и истоков и гибели его мира или Кинбота и истоков и гибели его мира. Мы сталкиваемся с задачами, которые задает нам каждый из двух писателей, или с задачами, которые они сами пытаются решить, но в процессе решения мы обнаруживаем другие задачи, которые ускользнули от нашего внимания или оказались за порогом нашей способности распознать их как задачи.

Некоторые из этих задач локальны. После смерти Шейда одно из его стихотворений публикует нью-йоркский журнал «Денди и Бабочка». К чему здесь это вымышленное название? Большинство американских читателей рано или поздно узнают в этом журнале «Нью-Йоркер», на юбилейной обложке которого каждый февраль появляется денди Юстас Тилли, увенчанный цилиндром и рассматривающий бабочку сквозь лорнет. Другие задачи пронизывают насквозь весь роман. Зеленый и красный цвета временами выходят на передний план, временами исчезают из виду, пока наконец не приобретают характер беспокоящей задачи. Их чередование начинает провоцировать нас еще сильнее, когда Шейд, говоря о работах своих студентов, замечает: «“Обычно я очень снисходителен <…>. Но есть известные мелочи, которых я не прощаю. <…> Когда заданная книга не прочитана. Когда она прочитана по-идиотски. Когда в ней ищут символов. Например: “Автор использует поразительный образ зеленые листья, потому что зеленый цвет – это символ счастья и крушения надежд”» (172/181), и когда в другой раз, чтобы позабавить Шейда, Кинбот приводит еще один пример: «Шапочка из красного бархата в немецкой версии “Красной Шапочки” есть символ менструации» (цитируется профессором К. из книги Эриха Фромма “Забытый язык”, 1951 г., Нью-Йорк, с. 240). Неужели эти скоморохи в самом деле верят в то, что они преподают?» (929). Даже иронически выдвигая на передний план зелено-красный мотив, Набоков предостерегает нас от попыток видеть в любом из этих цветов символ.

Уже при первом чтении Шейд намеренно задает нам одну задачу, вспоминая несчастливые школьные годы Хэйзель:

Она была моей душенькой – трудной, угрюмой,

Но все же моей душенькой. Ты помнишь те

Почти безмятежные вечера, когда мы играли

360 В маджонг или она примеряла твои меха, делавшие

Ее почти привлекательной, и зеркала улыбались,

Свет был милосерден, тени мягки.

Иногда я помогал ей с латынью,

Или же она читала в своей спальне, рядом

С моим флюоресцентным логовом, а ты была

В своем кабинете, вдвое дальше от меня,

И время от времени я слышал оба голоса:

«Мама, что такое grimpen?» – «Что такое что?» – «Grim Pen».

Пауза и твое осторожное объяснение. Потом опять

370 «Мама, что такое chtonic?»1 Ты объясняла и это,

Добавляя: «Хочешь мандарин?»

«Нет. Да. А что значит sempiternal?»

Ты колеблешься. И я с энтузиазмом рычу

Ответ из-за стола, сквозь закрытую дверь.

Неважно, чтó она тогда читала

(какие-то фальшивые новейшие стихи, названные

В курсе английской литературы документом

«Ангáже и захватывающим», – до того, что это значило,

Никому не было дела); важно то, что эти три

380 Комнаты, тогда связанные тобой, ею и мной,

Теперь представляют триптих или трехактную пьесу,

Где изображенные события остаются навеки.

Что же это за «фальшивые новейшие стихи», которые, согласно Шейду, «неважны»?

Многие внимательные читатели современной поэзии узнают их мгновенно (куда больше читателей могли бы узнать их в 1962 году). Кинбот подозревает, но молчит, и сама его сдержанность подливает масла в огонь: «Мне кажется, я могу догадаться (в моей лишенной книг пещере), какие стихи имеются в виду, но, не справившись, не хотел бы называть их автора. Вообще же я скорблю о злобных выпадах моего друга против самых знаменитых из современных поэтов» (прим. к стр. 376). Ясно, что и Шейд, и Набоков ниспровергают здесь некую значительную литературную фигуру.

Как часто бывает у Набокова, он задает нам задачу, уже снабдив нас указателями на ее решение, хотя и требует с нашей стороны внимания и работы воображения, чтобы эти указатели заметить. Двумя примечаниями выше Кинбот поясняет фразу «она оборачивала слова» так: «Один из примеров, приводимых ее отцом, странен. Я совершенно уверен, что это я однажды, когда мы обсуждали “зеркальные слова”, заметил (и я помню изумленное выражение на лице поэта), что “колесо”, прочитанное наоборот, дает “оселок”, а “T. S. Eliot” – “toilest”[33]. Впрочем, правда и то, что Хэйзель Шейд была кое в чем похожа на меня» (прим. к стр. 347). В следующем примечании Кинбот так комментирует рифмы двустиший, в которых приводятся слова из «фальшивых новейших стихов» (then – pen, again – explain): «В разговоре Джон Шейд как добрый американец произносил “again” в рифму с “pen”, а