Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин

— Держись, не смей отпускать, слышишь меня?! Держись! — выплюнул я сквозь стиснутые до крошева зубы, пытаясь найти новую точку опоры.

Я перехватил руку выше, у самого локтя, впился ногтями в серую грубую ткань его робы, пробивая её до крови, до мяса. Поздно. Пальцы соскальзывали. Тонкое запястье окончательно вывернулось из моих сжатых рук, как кусок мыла, — и я кубарем опрокинулся на спину с пустыми ладонями. Тяжело ударился лопатками о камни, досадливо обдирая локти о склон.

Сорок первый мгновенно ушёл в песок по самую грудь. Он уже не кричал — он надсадно хрипел, широко разевая рот, словно рыба, выброшенная на берег. Ему не хватало воздуха в этом пустом, вымороженном мире.

И тогда я сделал то единственное, что пришло в гудящую голову, — глупое, отчаянное, дворовое. Я нашарил рядом с бедром чёрный камень, тяжёлый, размером с кулак, влитой в ладонь. С трудом привстал на одно колено, прицелился и швырнул его в этот гладкий, лоснящийся масляный горб. Со всей дури. С чистой ненавистью. Как швыряют кирпич в бродячую бешеную псину, что вцепилась мелкому в горло.

Камень с силой ударил в чёрную спину и… беззвучно утонул. Ни стука, ни глухого звона, ни хруста проломленной брони — будто я бросил его в чан с густым мазутом. Твари было абсолютно, тотально всё равно. Ей не было больно. У неё, похоже, вообще не было нервов там, снаружи.

А вот на мой крик она отозвалась.

Гладкий горб внезапно качнулся. Чёрная поверхность пошла мелкой рябью, перетекла сама в себя, меняя форму. От неё вдруг отделилась передняя волна — толстая, как ствол старого дерева, — и целеустремлённо поползла вверх по склону. Ко мне. Не к камню, что её ударил. Не к пустоте. Ко мне, потому что я хрипел, ругался матом и был громким. А задняя масса, та, огромная, основная туша, что мёртвой хваткой держала сорок первого, даже не отпустила его. Она осталась внизу и продолжила своё дело, медленно, с обстоятельностью мясника, утягивая брыкающегося пацана во тьму.

И тут до меня дошло. Поздно, ясно и страшно: камень она вообще не заметила. Она слепая. Мой бросок, мою злость — всё это она проигнорировала. Но крик — заметила. Не меня как человека из плоти и крови. А тот шум, что я поднял. То самое место, где я имел глупость порвать идеальную тишину своими каблуками и горластой глоткой.

— Беги! — крикнул я пацану, судорожно пятясь вверх по сыпучему склону на четвереньках.

Вторая фатальная ошибка за десять секунд. Кажется, я уверенно шёл на рекорд по идиотизму.

Передняя волна мгновенно качнулась на мой новый голос. Она метнулась вперёд с пугающей, совершенно неожиданной для такой туши скоростью и захлестнула мне лодыжки. Холодная, невыносимо тяжёлая, живая. Это был совсем не песок. Это была сплошная масса, плотная и ледяная, как мокрая донная глина поздней осенью. Она обхватила ноги мёртвым кольцом, сдавила так, что кости заныли, и потянула вниз. Мягко, властно, почти лениво, будто у неё впереди была целая вечность. Я дико рванулся, упал на спину, вспахал локтями склон, отчаянно дрыгая ногами, пытаясь вырваться из капкана. Левую ладонь неудачно располосовало об острую грань скрытого кремня. Кровь, горячая, живая и совершенно неуместная в этом сером мире, густо плеснула в чёрный песок.

Внизу визг сорок первого оборвался.

Не затих постепенно. Не перешёл в жалобный хрип. Оборвался. Резко, жутко, окончательно, как перерубают натянутую гитарную струну тяжёлым топором. Щёлк — и нет человека. Задняя масса просто дожала своё, сломала хребет или раздавила грудную клетку, пока передняя тянулась за мной.

Эту внезапную, звенящую по ушам тишину я и проглотил вместе с криком, который уже рвался из моей собственной глотки.

Не от горя. Горевать было некогда. От холодного, как этот чёрный песок под спиной, кристально ясного понимания.

Оно идёт на звук.

Я ору, сучу ногами, шуршу камнями — значит, я следующий в очереди. И весь этот отчаянный, надрывный предсмертный рёв сорок первого не спас сорок первого. Он только купил твари второе блюдо с доставкой на дом. Я зажал рот окровавленной ладонью так крепко, что зубы больно впились во внутреннюю сторону губы. Обмяк всем телом. Перестал дёргаться и рваться из захвата. Замер. Стал куском мяса. Тяжёлым, безвольным и тихим.

Передняя масса на моих ногах чуть дрогнула. Качнулась туда-сюда, как слепой охотничий пёс, внезапно потерявший свежий след у самой кромки воды. Холод пополз с лодыжек обратно, ослабляя стальную хватку. Она теряла меня. И не потому, что вдруг наелась одним двенадцатилетним мальчишкой и пожалела второго. А потому что я для неё пропал с радаров. Перестал шуметь — перестал существовать.

Я мог бы так и лежать. Распластаться по камням, дождаться, пока эта подземная мерзость полностью сползёт обратно в свою яму переваривать свежую добычу, и уйти живым. Тихо встать на цыпочки и уйти прочь. Умно. Расчётливо. Приют одобрил бы такой подход двумя руками: выжил — молодец, красавец, а остальное безжалостно спишем на неизбежные издержки производства.

Но я уже один раз сегодня послушал приют и побежал на помощь вместо того, чтобы сидеть тихо. Поздно было становиться умным и правильным мальчиком. Да и злость, горячая, едкая, чёрная злость, уже мешалась с солёной кровью во рту. Злость на эту тварь, на эти долбаные области, на того седого мудака, который заливал нам про «идите к свету».

Я заставил себя думать сквозь липкий страх, который лупил в рёбра изнутри так сильно, что, казалось, сотрясалась вся грудная клетка. Она идёт на звук. На место, где рвётся тишина. Значит, звук — это не только приговор и быстрая смерть. Звук — это ещё и поводок. Кольцо в носу, за которое эту тупую слепую скотину можно дёрнуть в сторону.

Правая рука у меня ещё была свободна. Я медленно, миллиметр за миллиметром, стараясь не шуршать грубой тканью куртки, нашарил в песке у бедра камешек. Мелкий, с ноготь величиной, не больше. Сжал его в онемевших пальцах — и швырнул не в тварь. В сторону. Далеко за дальний каменный гребень, со всей дури, со всей амплитуды, какая только осталась в сведённом судорогой плече.

Камешек звонко цокнул о голый скалистый склон где-то шагах в двадцати. Короткий, сухой, неестественно громкий звук в мёртвой тишине.

Передняя масса оставила мои ноги мгновенно, словно по команде. Кольцо разжалось, и чёрная плоть стремительно потекла туда — на новый, чужой шум. Жадно, ровно, как по натянутой по линейке нити.

А