Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин

я в этот выигранный судьбой вдох, в эту жалкую подаренную секунду, резко перекатился к самому краю глубокой борозды, которую тварь пропахала в склоне. Там, из развороченного чёрного крошева торчало что-то подозрительно светлое. Обломки. Гладкие белые кости, острые черепки обожжённой глины, куски ржавого металла — мусор с её прежних кормёжек. Сорок первый был в этой яме далеко не первым гостем, и от этой страшной, наглядной мысли по хребту прошёл жестокий ледяной сквозняк. Я выдрал из спрессованного песка самый длинный черепок, размером с широкую ладонь. С косым, свежим, сколотым краем, острым и опасным, как кусок витринного стекла.

Камень тонул в ней без вреда. Это я уже знал наверняка, оплатил это ценное знание собственной содранной кожей и чужой оборванной жизнью. Тупым и тяжёлым оружием её не возьмёшь — она вся податлива, как густая вода.

А острый край? Что, если её резать? Как мешок?

Передняя волна тем временем уже почуяла наглый обман. Замерла над тем самым местом, где одиноко лежал цокнувший камешек, слепо поводила плоской, блестящей мордой-языком и начала разворачиваться назад. Ко мне. Времени не оставалось совсем. Я не стал бить в гладкую, непробиваемую, вязкую спину. Я метнулся вперёд, прямо к перешейку — туда, где передняя масса вытягивалась из основного тела тонким, узким горлом, где чёрная кожа натянулась до блеска, — и с размаху всадил глиняный черепок по самые пальцы. И тут же, с утробным рыком, рванул на себя со всей дури, как вспарывают тугой холщовый мешок с зерном.

Тварь содрогнулась.

Впервые с начала этого кошмара — не от звука. От боли. От черепка. Гладкий маслянистый горб судорожно, уродливо сжался, перешеек громко лопнул с мерзким, влажным чавкающим звуком, и из глубокого разреза под давлением ударила чёрная густая струя. Холодная, обжигающе холодная, как весенняя талая вода подо льдом. Тёмное месиво брызнуло мне прямо на запястье, обожгло кожу до самой кости лютым, нездешним холодом. Масса отхлынула от меня вся разом, извиваясь, сворачиваясь к низине, оползая в песок огромными жирными комьями.

Я глубоко, жадно выдохнул, почему-то решив, что на этом всё. Что я победил, отбился или хотя бы напугал эту дрянь до смерти. Я ошибся в третий раз за одно утро. Стабильность — безусловный признак мастерства.

Тварь не уползла в свою нору зализывать рану. Она взъярилась. Горб вздыбился выше прежнего, чёрная плоть угрожающе вспухла, перетекла через дно низины одним длинным, яростным броском. Она двигалась уже не лениво, не на ощупь. Быстро. Страшно быстро, как сорвавшаяся с кручи лавина, гоня перед собой высокий, шуршащий вал чёрного крошева. Она шла прямо на меня, точно на то самое место, где я только что громко сопел, кряхтел и нагло распарывал ей бок. Острый черепок всё ещё оставался у меня в кулаке, скользкий от её ледяной чёрной крови, но толку от него сейчас было не больше, чем от бумажной соломинки против несущегося на полном ходу локомотива.

Бежать вверх по крутому сыпучему склону от того, кто плывёт в песке как акула в океане, — это самый верный, надёжный и проверенный способ умереть уставшим и запыхавшимся. Это я понял окончательно уже на втором паническом шаге, когда нога снова предательски ушла в рыхлое крошево по колено. А чёрный вал нагнал меня почти вплотную, дохнул в спину чистой могильной стужей, от которой зашевелились волосы на затылке.

Поэтому я не побежал вверх по прямой. Я резко бросился вбок, на отвесный скалистый гребень, возвышавшийся над барханами. Туда, где песку почти не было. На голый, шершавый, выветренный тысячелетиями камень, в который ей попросту нечем было вгрызаться. Я вкатился на этот спасительный уступ на четвереньках, ободрал колени, сорвал ладонь до мяса, обломал остатки ногтей, подтянулся на одних руках, перевалился через край и замер на узком каменном карнизе.

Намертво. Не дыша. Вжавшись в холодный камень всем телом, распластавшись по нему, как испуганная серая ящерица.

Чёрный вал с разгона ударил в каменное подножие гребня с глухим, тяжёлым гулом, рассыпался волной — и встал. Взять скалу он не мог. Не было в камне ни малейшего звука, ни дрожи, ни рыхлой податливой опоры, которую можно проглотить. Только мёртвая многовековая твердь да распластанный тощий пацан, который изо всех сил притворялся ветошью и перестал быть.

И тогда тварь принялась искать.

Чёрная масса, не желая сдаваться, растеклась вокруг моего гребня широким непроницаемым кольцом, отрезая все пути к отступлению, и медленно поползла вверх по отвесному голому камню. Тонкими, слепыми языками, мерзкими щупальцами. На ощупь, как вода, которая упрямо ищет спасительную щель в старой каменной плотине.

Один такой язык, плоский и влажный, безошибочно вытянулся к самой моей правой кисти. И замер в одном жалком дюйме от побелевших, закаменевших от напряжения пальцев. Я физически чувствовал его присутствие — не тепло живого, дышащего тела, а запредельный, вымораживающий душу холод. Могильную стынь, от которой кожу немедленно стягивало крупными мурашками. Язык чуть подрагивал. Пробовал воздух на вкус. Оценивал обстановку. Ждал. Просто ждал, когда я не выдержу этого напряжения, дёрнусь, всхлипну, судорожно глотну воздух или выдам себя хоть малейшим, самым невинным шорохом. И тогда вся эта гигантская чёрная гора внизу мгновенно обрушится на одну единственную точку и слизнёт меня со скалы, как крошку со стола.

Моё собственное тело умоляло отползти подальше. Каждая жилка, каждый нерв во мне визжали пожарной сиреной: убери руку, придурок, она же сейчас её коснётся, она отхватит тебе пальцы по самый локоть!

Я не убрал. Я стиснул зубы так, что, казалось, хрустнула эмаль, и заболели суставы челюсти. Я мысленно вколотил себя в этот камень, как железный ржавый гвоздь по самую шляпку, и приказал руке стать неотъемлемой частью скалистого гребня. Окаменеть. Превратиться в минерал. Сдохнуть на время.

Холодный мокрый язык скользнул вперёд и лизнул мой мизинец. Раз. Другой.

Ледяной ожог. Я не дрогнул.

Язык не нашёл в пальце ни дрожи, ни бьющегося пульса, ни звука, ничего живого и питательного. И медленно, с явной, ощутимой неохотой сполз обратно во тьму.

Но тут под левым локтем тихо, предательски сорвалась со скалы одна-единственная мелкая песчинка. И покатилась вниз по крутому скату. Шур-шур-шур.

Я проводил её остановившимся сердцем, ушедшим куда-то в район обмёрзших пяток. Масса внизу мгновенно, молниеносно качнулась на этот микроскопический шорох, потянулась было следом, угрожающе вспухая чёрным горбом… но песчинка уже легла в глубокую трещину, и шорох умер, не успев толком родиться. Тварь замерла, недовольно поводила языками по камню и снова распласталась внизу, выжидая.

Я держал