Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин

Я так же плавно, без единого звука опустился за гребень. Вжался лицом в холодное каменистое крошево и снова перестал дышать.

Шорох неотвратимо дополз до подножия моего бархана.

И остановился.

Оно слушало.

Глава 4. Черепки

Оно слушало долго.

Жрать чёрный песок я никогда не любил. А этот песок был именно стеклом — мелким, гранёным, беспощадно острым и ледяным. Лежать лицом в этой дряни, когда каждая острая песчинка норовит глубоко, до крови впиться в чувствительную кожу скулы, а лёгкие уже не просто горят, а плавятся от сдерживаемого спёртого воздуха — так себе начало нового дня. Отличный старт многообещающей карьеры в областях, ничего не скажешь. Просто праздник какой-то, надо было брать путёвку на подольше. Я вжимался всем телом в пологий склон бархана так старательно, с таким исступлением, словно искренне рассчитывал пустить здесь глубокие корни и навсегда притвориться чахлым пустынным кустиком. Если бы человеческое тело по мановению руки умело складываться пополам, я бы с огромной радостью изображал сейчас забытый кем-то драный башмак. Воздух я выпускал сквозь плотно стиснутые зубы. По крошечной, жалким каплям. Никакого свиста в носу, никакого предательского сипения в горле. Только едва слышное шипение, которое тут же жадно поглощало серое безразличное пространство. Где-то внизу, далеко за невидимым гребнем, наконец-то прошелестело. Звук был тяжёлый, слитный. Оно продавливало породу огромным, неповоротливым массивом, двигаясь строго в одну сторону. Звук был до одурения странный и неправильный, от него волоски на предплечьях вставали дыбом. Будто по сухому, скрипучему песку четверо здоровенных портовых грузчиков молча волокли необъятную мокрую парусину, доверху набитую тупыми булыжниками. Потом прошуршало ещё раз, чуть дальше. Земля едва заметно вибрировала под животом. Потом тишина снова стала пустой. Абсолютной, звенящей пустотой, в которой больше никто не стоял, не принюхивался невидимой слепой пастью к моим жалким следам и не ждал, когда я не выдержу и охну. Воздух вокруг перестал быть таким тугим, давящим на барабанные перепонки свинцом. Я пролежал неподвижно ещё целую вечность. Ровно до тех пор, пока в левое бедро не вцепилась раскалёнными клещами жуткая судорога. Подыхать от банального мышечного спазма в мои ближайшие планы совершенно не входило, и я рискнул пошевелиться.

Ложбина подо мной оказалась пуста. Серый, мёртвый свет, сочащийся неизвестно откуда из небесной хмари, исправно освещал только одну важную деталь. Поверх моей собственной неуклюжей цепочки следов, отпечаток за отпечатком, тянулась неестественно ровная, вылизанная до глянцевого блеска полоса шириной в хорошую мужскую ладонь. На самой середине низины она плавно, без единого рывка, сворачивала вбок и уходила за дальние песчаные гребни. Как раз туда, откуда я только что притащился. Я сполз по осыпающемуся склону боком, изо всех сил стараясь не шуршать крупой, присел на корточки рядом с этим художеством и далеко не сразу решился его коснуться. Песок в самой полосе лежал гораздо плотнее, чем вокруг, и слабо отсвечивал в серости, будто его обильно смочили густой слюной и тут же насухо высушили на ветру. Я осторожно тронул гладкую поверхность краем грязного ногтя. Сухо. Твёрдо. Просто идеально гладко, словно по бархану долго, с методичным нажимом водили тяжёлым горячим утюгом. Следов когтистых лап не было. Следов волочащегося мягкого брюха — тоже. Неведомая тварь стирала собой всё, по чему проходила, включая мои собственные, глубоко вдавленные в дно отпечатки ботинок. Заботливая какая скотина, убирает за собой мусор. И за мной заодно.

Вопросов в гудящей, пересохшей голове набралось на целую казённую проверку с пристрастием. Как именно эта дрянь безошибочно выбирала свежие следы из тысяч других в этой пустоши? Почему не поднялась по склону за мной на гребень? Я ведь вонял едким потом, застарелым животным страхом и дешёвым мылом из приюта так, что у самого глаза слезились. Услышала где-то в стороне что-то более сытное и громкое? Или просто тупо дошла до конца моей цепочки, ткнулась слепым рылом в пустоту и потеряла интерес? Я не знал. Незнание в областях стоило неимоверно дорого, платить за него каждый раз приходилось собственной кожей, кровью и мясом, а второй раз раскошеливаться за один и тот же жестоко усвоенный урок мне категорически не хотелось. Урок мне выдали не здесь. Урок мне выдали минувшей ночью, у развороченной каменистой борозды, где навсегда остался сорок первый. Выдали щедро, с походом — моей собственной распоротой ладонью и его оборванным, захлебнувшимся во тьме криком. Здесь, у стёртых дочиста следов, этот урок только подтвердился и обрёл наконец чеканную, окончательную форму. Оно пришло без крика и без предупреждения. Никто в серой темноте не орал дурниной от боли, никто не звал охрану на помощь. Я просто монотонно брёл вперёд, чёрный песок под моими ногами ритмично шуршал, и одного этого монотонного шуршания вполне хватило, чтобы пригласить невидимых гостей на плотный ужин. На звук шёл и тот, кто уволок в темноту сорок первого, и тот, кто слушал меня всю ночь за гребнем. Один и тот же закон, для всех местных тварей общий и непререкаемый. То, что ночью я понял голым, дрожащим нутром, при свете этого блёклого гноящегося утра стало правилом. Первым. Намертво высеченным на внутренней стороне черепа большими рублеными буквами. Правило первое: тьма ходит на звук.

На любой звук. Случайный тяжёлый шаг. Сбитое от дикой усталости дыхание. Предательский шорох одежды. Стук собственного идиотского сердца, если этому органу вдруг вздумается изображать полковой барабан перед штыковой атакой. Насчёт последнего я искренне надеялся ошибаться, потому что моё собственное сердце колотилось сейчас так, что его гул стоял в ушах, и я был уверен: этот грохот отлично слышит даже Веллер под своим безопасным куполом у врат, мирно прихлебывая горячий чай. Хорошее правило. Надёжное. Простое до зубовного скрежета. Жаль только, что ходить вообще без звука я никогда в жизни не умел. Никто не учил приютского сироту парить над землёй аки невесомый ангел. А идти всё равно было надо. Останешься на месте, уляжешься поудобнее — и очень быстро станешь частью чьего-то сложного пищеварения.

Я попытался встать. Руки затекли от неудобной позы до полного бесчувствия, превратившись в чужие ледяные культи. Колени тоже передавали пламенные приветы и наотрез отказывались сгибаться. Когда я всё же с огромным трудом разогнулся, правая нога далеко не сразу вспомнила, что она вообще-то нога, а не трухлявое бревно, и попыталась сложиться пополам в