Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин

в руке. Глина под ногами на улице была на удивление твёрдая, укатанная временем в камень, песчаные наносы лежали лишь отдельными редкими пятнами у самых стен. Я впервые за весь этот проклятый путь мог сделать нормальный, полноценный человеческий шаг без предательского шороха, если внимательно ставил ногу на чистое место. Почти приличная городская улица. Жить можно. Только дома кругом мёртвые, обглоданные кости сложены в проломе, а пить всё ещё катастрофически нечего. Ну, нельзя же, в самом деле, получить сразу всё, да ещё и на халяву.

А потом я придумал одну забавную штуку. Придумал, как заставить здешнюю всепроникающую тьму работать на меня. Тьма, если свято верить моему единственному свежему правилу, ходит на звук. Следовательно, звук вполне мог стать моим передовым разведчиком. Я взял из завязанного лоскута самый мелкий черепок, коротко размахнулся и бросил его вперёд по изгибу улицы, шагов на двадцать, не больше. Он звонко щёлкнул о каменную кладку порога и тут же затих. Я намертво вжался плечом в холодную глиняную стену. Выжидал. Из зияющих дверных проёмов никто не вытек липкой чёрной массой, песок впереди не шевельнулся ни на пылинку. Тогда я быстрым, скользящим шагом прошёл эти проверенные двадцать шагов — по самому краю улицы, в густой тени карнизов, — проворно подобрал свой черепок и точно так же послал его дальше. Так у нас и пошло дело: короткий бросок, напряжённая тишина, быстрая перебежка. Коротко и ясно. Стена всегда надёжно прикрывает спину. Рот полуоткрыт, чтобы загнанное дыхание не свистело в пересохшем горле. Каждый следующий кусок незнакомой дороги сначала проверял тот, кого мне было совершенно не жалко. Маленький глиняный разведчик без воинского звания, имени и казенного жалованья. Пожалуй, это был лучший напарник из всех, с кем мне вообще доводилось иметь дело в этой дрянной жизни.

Сбой в нашей идеальной отработанной системе случился ровно один раз — и едва не стал для меня последним. Очередной черепок неудачно ушёл в глубокую тень под навесом и вместо ожидаемого глухого глиняного щелчка звонко попал во что-то металлическое. Звон вышел на удивление чистый, громкий, праздничный, будто от души жахнули в большой набатный колокол, — и раскатился на всю чёртову улицу. Я ещё падал на стену, распластываясь по холодной глине, как раздавленный сапогом жук, а из чёрного дверного проёма ближнего дома уже вытекло. Медленно, тяжело, без единого шороха — гладкая тёмная тень размером с большую, раскормленную собаку перелилась через высокий порог и потекла вперёд. Не ко мне. К тому месту, где умер звон, — к вмурованному в камень бронзовому тазу. На чистый звук. На голую прореху в тишине, точно так же, как ночью у борозды тварь шла на отчаянный крик сорок первого. Сердце колотило в рёбра кузнечным молотом, грозя проломить грудную клетку. Я вжался в стену, зажал рот ладонью и перестал дышать совсем. Тень слепо обтекла таз, пошарила вокруг — терпеливо, обстоятельно, как хозяйка ищет оброненную в пыль иголку, — и не нашла ничего, кроме мёртвой холодной бронзы. А я стоял в десяти шагах, тихий и безвкусный, как сама стена.

И вот тут, прижатый к глине, я понял ещё одну вещь — ясно и холодно, как тогда, с камешком в Песках. Звук, который меня только что чуть не убил, я этой твари ОТДАЛ. Привёл её одним щелчком на пустое место и сам же ушёл с линии удара. Значит, звук — это не только удавка, накинутая мне на горло. Это ещё и поводок. И один его конец, оказывается, крепко держу я. Я медленно, без замаха, выкатил из лоскута самый мелкий черепок и швырнул его в дальний конец проулка — далеко, прочь от себя. Глина щёлкнула о глину. Тень тут же оставила таз и потекла на новый зов, ровно и жадно, по натянутой невидимой нити. А я скользнул в противоположную сторону, в густую тень карнизов, и убрался прочь, пока бронза и пустота занимали её слепое голодное внимание. Я мысленно, очень вежливо извинился перед тазом за дурную компанию, которую на него навёл. И дальше целился точнее — но уже не только ради того, чтобы не шуметь самому. Теперь я твёрдо знал, куда при случае можно послать чужой звук. На пятом или шестом удачном броске я даже криво усмехнулся потрескавшимися в кровь губами. У меня уже собрался настоящий боевой отряд: я, тринадцать верных черепков и изводящая нутро жажда. Жажда, правда, явно служила другой стороне и постоянно нашёптывала сдаться и лечь прямо здесь.

Улица бесконечно и затейливо петляла вдоль склона холма. Дома стояли ко мне глухими спинами, их проёмы уходили внутрь темнее самой уличной серости. Иногда под осторожную ногу попадалась мелкая высохшая кость, и я каменел на месте, пока она не успевала предательски щёлкнуть о твёрдую глину. Один раз пришлось, неловко балансируя на одной ноге, снимать длинную кость онемевшими пальцами прямо с обмотки: зацепилась, гадина, за торчащую нитку и тихонько тянулась за мной по песку, будто решила тоже записаться в мой глиняный отряд добровольцев. Я аккуратно, без звука положил её у стены и пошёл дальше. Отряд у меня уже был укомплектован полностью, сомнительные новобранцы не требовались. Ещё через несколько выверенных бросков я заметил на светлой глине у стены следы старой, давно высохшей влаги. Полосы были чуть темнее самой стены, глубокие широкие потёки шли от заколоченных дверей прямо к середине проулка. Не свежие, конечно. Здесь вообще ничего живого и свежего не было, кроме меня самого, да и я уже потихоньку начинал откровенно портиться без воды. Но эти явные потёки упрямо вели вниз по склону, к широкому, лишённому ворот проёму между самыми высокими домами квартала. Я привычно бросил туда черепок. Щёлк. Тишина. Густая, ровная и абсолютно равнодушная. Тогда я пошёл следом за водой.

* * *

Узкая улица вывела меня во двор — неожиданно широкий, просторный, ровно вымощенный большими квадратными плитами. Я немедленно бросил черепок в тень у ближней стены. Щёлк. Тихо. Бросил второй, чуть дальше, ближе к самой середине двора. Тихо. Двор оказался типичным колодезным. Вдоль всей правой стены тянулось массивное, основательное каменное корыто — поилка, очень длинная, рассчитанная на много голов крупного скота. В мощных каменных плитах у входа темнели толстые кованые бронзовые кольца, позеленевшие и изъеденные от страшной старости: к таким обычно вяжут тяжёлую вьючную скотину, чтобы не разбрелась по улице. Сюда, должно быть, шумно ходили за живой водой всем этим огромным кварталом, какую-нибудь тысячу лет назад или сколько