Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин

можно было толкать плечом весь этот город. Тогда я присел, подставил плечо прямо под выступающий край плиты и резко, с рычанием выпрямился всем телом, вкладывая в рывок весь свой вес. В глазах мгновенно потемнело от острой боли, в пояснице мерзко хрустнуло. Плита даже не дрогнула. Ладно. Понял, не дурак. Здоровьем тут не возьмёшь, нужен хороший рычаг. Если найти крепкую длинную жердь, подсунуть глубоко под край, навалиться всем весом… Один человек — почти никак, шансов мало. Вдвоём — может быть, если как следует поднатужиться. Я медленно обошёл венец кругом, внимательно искал хоть малейшую щель между камнями и лихорадочно прикидывал, где в этом бесконечном царстве глины взять прочное дерево. Дверные косяки в покинутых домах? Толстые балки под проваленной крышей? Обломанная железная ручка от поилки? Жажда стояла прямо над душой и навязчиво шептала, что спасительная вода плещется всего в трёх футах под этой треклятой плитой, стоит только руку протянуть. Я воды не слышал. Но уже отчаянно, до боли в стиснутых зубах в неё верил.

Песок справа от меня едва заметно шевельнулся. Ветра здесь не было и быть не могло. Из плотного песчаного наноса у самого венца, всего в трёх шагах от моих ног, плавно и абсолютно бесшумно поднималось что-то членистое. Сначала из-под серой крупы вынырнул хвост — толстый, уродливо суставчатый, с изогнутым блестящим жалом на самом конце, и замер выше моей головы. Потом из песка вырвались массивные зубчатые клешни. Потом медленно поднялось всё остальное: плоское, неестественно широкое тело, закованное в толстые роговые пластины, размером с очень хорошую, откормленную на убой дворовую собаку. Скорпион стоял ровно между мной и единственным выходом со двора и не издавал ни малейшего звука. Его панцирные пластины на спине были точно того же пыльного, мёртвого цвета, что и здешняя вековая глина. Пока эта тварь не двигалась, мой глаз честно и усердно пытался записать её в обычную кучу битой черепицы. Он сидел под этим песком всё это время. Пока я вёл философские беседы с мёртвым шестьдесят восьмым. Пока стягивал с него пустую флягу. Пока давил плечом неподъёмную плиту, едва не ломая себе спину, и наивно мечтал о подходящей жерди. Я топтался по его двору добрых полчаса, шуршал, дышал, щёлкал черепками, и он просто ждал. Терпеливо. Вежливо. Почти по-казённому, словно строго по уставу. Ждал, когда я окончательно устану и подойду поближе. До спасительного выхода со двора было шагов двадцать. До скорпиона — три. Толстый суставчатый хвост качнулся — убийственно медленно, влево, потом вправо, ловя идеальный баланс. Тяжёлая мутная капля яда на самом кончике жала влажно блеснула в сером свете. Фляга, чёртов колодец и вся моя дальнейшая биография теперь целиком и полностью зависели от того, чьё движение окажется быстрее.

Глава 5. Сорок глотков

Во рту скрипел песок, левая пятка немилосердно саднила от сбившейся тряпичной обмотки, а прямо передо мной над тёмным наносом качалось жало размером с добрый косарь. Отличное место, чтобы вспомнить старую приютскую науку. Когда на тебя в узком коридоре прёт кто-то большой, злой и с явным намерением сделать тебе больно, у тебя есть ровно два вдоха на то, чтобы решить: драться или бежать. Будешь жевать сопли на третьем вдохе — решать будут уже за тебя. И тебе это решение точно не понравится.

Я смотрел на бронированную тварь, которая в потьмах сошла бы за здоровенную дворовую собаку, и старательно тратил свои два вдоха. Воздух здесь был сухой, пыльный. Он царапал глотку наждаком, оседал на языке горькой взвесью.

Бежать. До выхода со двора — двадцать широких шагов, если по прямой. Скорпион сидел в трёх шагах от меня, чуть сбоку, хищно перебирая передними клешнями. У него восемь ног. У меня две. И мои две сейчас стояли так, что один неверный перенос веса — и я увязну по щиколотку в рыхлом песке, которым здесь затянуло почти всё. Допустим, я каким-то чудом рвану с места и добегу до арки. Чудеса ведь случаются, даже с такими ублюдками, как я. Дальше что? Дальше — мёртвый город, глухие стены, пыль и пустыня до горизонта, в которой нет ни единой капли воды. Моя жестяная дорожная фляга пуста, как карманы нищего. Во рту давно не осталось слюны, язык распух, стал шершавым и липнет к нёбу, а в висках кто-то методично и зло бьёт кузнечным молотом. При таком раскладе я протяну до вечера. Может быть, если очень повезёт и местное солнце не выжжет мне глаза раньше, — протяну ещё полдня. А потом просто рухну где-нибудь на безымянном бархане, и из меня выйдет отличный второй шестьдесят восьмой. Только лежать я буду просто так, в пыли, без красивого каменного колодца в изголовье и без всякой надежды, что меня когда-нибудь найдут.

Драться. Тварь закована в толстый хитин, который тускло поблескивает в сером свете, как начищенный офицерский сапог. Жало у неё висит над самой башкой, подрагивает, капая на песок чем-то подозрительно тёмным. Она явно голодная — это её двор, её охотничьи угодья. Сухие кости в том проваленном доме, аккуратно разложенные по кучкам, надо думать, тоже её работа. Зато прямо за её бронированной спиной темнеет каменный венец. Колодец. Вода. Это значит — сорок глотков во флягу, чтобы уйти отсюда живым, и ещё сколько-то там внизу, под тяжёлой плитой, чтобы напиться прямо сейчас, до ломоты в зубах, и не сдохнуть от жажды на полпути к вратам.

Я прикинул обе цены, пока делал второй, самый долгий вдох. Выбора, считай, и не оставалось. Уйти сейчас — означало умереть медленно, мучительно иссыхая под небом областей. Остаться — означало получить шанс. Может быть, я умру быстро, от одного удара этой твари. А может быть, и нет. Уж что-что, а цепляться за жизнь я умел получше многих.

Запишем на подкорку: правило номер два. Сначала считаем цену, потом лезем в драку. Если цена не бьётся с рисками — беги, пока пятки не засверкают. Бьётся — бей первым и не смей скулить, если тебе оторвут руку.

Цена сходилась. К огромному сожалению для моей тощей шкуры.

Суставчатый хвост качнулся ещё раз, сухо щёлкнул хитиновыми пластинами и замер. Нападать тварь почему-то не спешила. Она сидела на своей куче песка, чуть припав на передние лапы, и чего-то ждала. Я медленно, стараясь не шуметь, втянул воздух ноздрями, скосил глаза вниз и, кажется, начал догадываться, в чём дело. Я стоял на старых мощёных плитах,