Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин

кармана штанов последний острый черепок-нож, крепко перехватил его в правую, здоровую руку и стал ждать. Я не отрывал слипающихся глаз от угла каменной кладки, из-за которого вот-вот должна была вынырнуть её бронированная морда.

Перестук лап. Сухой, равномерный. Ближе. Сердце колотится так, что едва не рвёт рёбра. Ещё ближе.

Шорх.

Передние лапы с характерным сыпучим звуком вошли на песчаный нанос. В эту крохотную долю секунды она ослепла на свои законные, честно высчитанные мной полмгновения.

И тогда я с силой бросил свой последний черепок. Не в неё. За неё. Далеко на песок, за её грозным хвостом.

Сработало. Звериные инстинкты оказались быстрее разума. Тварь развернулась на звук упавшего камня. Всем своим громоздким, тяжёлым корпусом. Повернувшись ко мне беззащитным затылком.

Я изо всех сил оттолкнулся от плит и прыгнул ей прямо на спину.

Какой там, к чертям, подвиг. Никакого героизма в этом не было и в помине. Просто из всех дверей, ведущих в преисподнюю, мне оставили только одну не запертую наглухо, и я в неё шагнул. Бронированный скользкий панцирь упруго спружинил под моими коленями. Тварь взвилась на дыбы, яростно и оглушительно зашипев. Хвост мгновенно пошёл вверх, смертоносной кривой дугой выгибаясь назад, ко мне, чтобы снять наглеца со спины одним ударом. Он доставал. Я видел это совершенно чётко: тёмное влажное жало неотвратимо идёт прямо мне в лицо, метя точно в левый глаз.

И я встретил это жало камнем.

Тем самым серым, тяжёлым, гранёным обломком. Тем самым, которым позорно промазал в начале. Я подобрал его на втором круге, пока ползал на карачках, сунул за пазуху и держал там до этого самого момента. Теперь я ударил им снизу вверх, навстречу бьющему хвосту. Двумя руками, вложив в этот отчаянный удар всю свою тяжесть, весь свой животный страх и всю ту чёрную, густую злость, что копилась во мне с самого проклятого Лодена.

Хруст. Оглушительный, сочный хруст ломающейся толстой кости.

Жало вместе с куском последнего суставчатого членика оторвалось и отлетело куда-то во тьму, глухо шлёпнувшись в песок. Обрубок хвоста, дёрнувшись в слепой агонии, мазнул меня по уху чем-то мокрым, горячим и невыносимо вонючим.

Тварь дико заметалась под моим весом, пытаясь сбросить. Я не удержался и съехал с её покатой спины, как пацан с ледяной горки, больно ударившись локтями и коленями о камни. Упал, перекатился через плечо. Пока ослеплённый болью скорпион разворачивался ко мне — уже гораздо медленнее, чем раньше, неуклюже переступая лапами, вполоборота, заваливаясь на один бок из-за сбитого баланса, — я был уже на ногах. В руке был намертво зажат новый острый черепок.

Я бил этим импровизированным ножом в единственное уязвимое место: в мягкий, светлый шов между бронированной головой и первой пластиной спинного панциря.

Раз. Удар с оттягом, всем корпусом. Глиняный черепок жалобно треснул в руке.

Два. Лезвие обломилось ровно до половины, глубоко оцарапав мне ладонь.

Я перехватил остаток поудобнее, до крови вдавливая пальцы в острые края, и продолжил бить. Три. Четыре. Я бил, вгонял глину в плоть и рычал сквозь сжатые зубы, пока толстый шов с отвратительным влажным хлюпаньем не подался, не прорвался внутрь. Тварь дёрнулась в последний раз и разом обмякла. Она рухнула на все свои восемь ног тяжело и нелепо, как старый кухонный табурет, из которого одним метким пинком выбили все распорки.

Её огромные клешни ещё несколько долгих секунд конвульсивно сжимались и разжимались, впустую хватая пыльный воздух. Потом замерли окончательно.

Я сидел рядом с ней на песке, тяжело привалившись плечом к холодному камню, и дышал. Просто жадно втягивал сухой воздух открытым ртом и выдыхал. В голове стоял сплошной глухой звон, левая рука висела вдоль туловища горячей, бесполезной плетью, а правая, в которой я до сих пор судорожно сжимал окровавленный обломок, дрожала так крупно, что камень из неё пришлось просто ронять на песок. Разжать онемевшие, сведённые судорогой пальцы по-человечески, простым усилием воли, у меня так и не вышло.

— Ну, — хрипло сказал я дохлой твари, когда ко мне наконец вернулся голос. Голос был сухим, надтреснутым и походил на карканье старой вороны. — Будем считать, что договорились.

* * *

Сначала надо было срочно заняться рукой. Пока я не сдох от скорпионьего яда.

Длинная косая царапина через всё левое предплечье вспухла уродливым сизым валиком. Кожа вокруг неё стремительно покраснела, налилась жаром и стала твёрдой, как деревяшка. Я стиснул зубы и начал давить. Я выдавливал отравленную кровь и мутную сукровицу из раны не жалея себя, жестоко сминая края, пока из пореза не пошла чистая, нормальная красная кровь. Боль была адская, искры щедро сыпались из глаз. Закончив экзекуцию, я оторвал зубами и здоровой правой рукой длинную полосу от подола своей многострадальной рубахи, туго перетянул руку чуть выше царапины, завязав крепкий узел, и уселся ждать. Ждать, помру я в ближайшие пять минут или всё-таки нет.

Полезных и осмысленных дел на время этого томительного ожидания у меня нашлось ровно два: трястись в крупном ознобе, пока схлынувший бой нехотя отпускал сведённое судорогой тело, и грязно ругаться в пустоту мёртвого двора. Я совместил оба занятия. Вышло на редкость неплохо.

Не помер. Ползучая краснота добралась по вздувшимся венам до локтя, упёрлась в жгут и встала намертво. Тупое онемение в непослушных пальцах постепенно сменилось острым, болезненным покалыванием, словно в них с размаху воткнули тысячу швейных иголок. Жить можно. Двигать левой конечностью получалось только с зубовным скрежетом, пальцы гнулись плохо, но она хотя бы не отвалилась. Я дёшево отделался. И я сидел и отлично понимал, насколько именно дёшево: войди этот кривой шип на один жалкий дюйм глубже, задень он крупную вену — и сидеть бы нам с номером шестьдесят восьмым у этого проклятого венца в тёплой компании. По разные стороны колодца. До полного высыхания костей на местном ветру.

Потом, когда предательская дрожь немного унялась, пришло время собирать законные трофеи. Мародёрка — дело святое, особенно в таких местах.

Я перечислю их все, потому что в таком месте такие вещи надо перечислять, помнить и знать им цену.

Фляга. Жестяная, помятая жизнью и камнями дорожная фляга с плотной пробкой на тонкой цепочке. Ёмкостью глотков эдак на сорок, не меньше. Пустая, гулкая, но совершенно целая: ни единой щели по швам, ни капли ржавчины внутри. Ремень от неё — крепкий, сыромятный, надёжный.

Жало. Вернее, то, что от него осталось: оторванный верхний членик скорпионьего хвоста с торчащим шипом. Шип был толщиной с мой палец, причудливо изогнутый,