Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин

вытащил из-за пазухи припрятанную полоску сырого скорпионьего мяса. На ощупь оно напоминало грязную подмётку от старого армейского башмака, на запах — застарелую кислятину, густо смешанную со смертью и падалью. Я откусил кусок. Челюсти долго, с нарастающим омерзением жевали тугие резиновые волокна, отчаянно пытаясь размолоть их в нечто хотя бы отдалённо съедобное, чтобы протолкнуть этот ком в сухое, как каминная труба, горло. Запил я эту дрянь двумя глотками мутной, омерзительной скорпионьей жижи. Глотки я растянул на четыре крошечных приёма, жадно катая густую солоноватую жидкость по языку, отчаянно обманывая измученное тело. Богатый стол, достойный лучших домов Лодена, если, конечно, не дышать носом и не думать о том, чью густую кровь ты сейчас глотаешь.

А потом явилась беда, откуда я её совершенно не ждал и к которой не был готов: мне невыносимо захотелось спать.

Не просто «вздремнуть» или закрыть на минутку режущие от пыли глаза. На меня с размаху рухнула чугунная плита абсолютной усталости. Глаза налились свинцом, веки стали весить по пуду каждое, затылок неудержимо потянуло вниз, к сведённым коленям.

Звучит, конечно, обхохочешься. Я и так находился во сне — куда мне было проваливаться дальше? В сон внутри сна? В подвал подвала? В какую-то дурную сказку про бесконечные лестницы вниз? Но моё избитое тело о высоких материях ничего не знало: оно честно отпахало жестокую драку с ядовитой тварью в переулке, словило порцию отравы, отшагало долгую, выматывающую дорогу по сыпучему песку, и теперь у него банально слипались глаза. Оно громко и безапелляционно требовало отключки.

А я сидел, криво привалясь к осыпающейся глиняной стене, стиснув зубы, и трясся от липкого, ледяного страха.

Никто ведь в приюте не потрудился объяснить, что бывает, когда засыпаешь внутри областей. Нам читали правила поведения за Вратами, нам ставили ментальные блоки, нас учили резать чужие глотки правильным хватом и быстро бегать по пересечённой местности, но ни одна скотина в казенной форме не сказала на брифинге: «Эй, парни, а если вы там случайно прикорнёте от усталости, то…» Что — то? Проснёшься тут же, в этом проклятом глиняном сарае, в обнимку с тупым камнем? Или провалишься ещё глубже, в какие-нибудь мрачные нижние ярусы этого кошмара, откуда вообще не предусмотрено хода наверх? Или — и от этой мысли по спине градом потёк холодный пот — ты просто откроешь глаза там, в реальности, в Виндхольме, в огромном гудящем зале с сотнями коек, а здесь навсегда оставишь пустую мясную шкуру на радость ночным визитёрам? Вывалишься из сцепки, оставив свою живую проекцию болтаться на местном ветру, как сорванное бельё?

— Веллер, — хрипло, едва разлепляя запёкшиеся губы, сказал я пустой стене напротив. — Господин старший инструктор. В вашем чёртовом уставе была дыра размером с кулак. И теперь я в неё падаю.

Стена ожидаемо не возразила. Веллер тоже промолчал — видимо, был сильно занят, вписывал в казённый журнал очередного не вернувшегося покойника, аккуратно выводя цифры. Я ещё отчаянно пытался зажать край черепка покрепче, так, чтобы острый скол глубоко впился в ладонь и резкой болью отогнал наваливающийся дурман, но пальцы слушались паршиво. Они разжимались сами по себе, словно чужие. Хватка неумолимо слабела с каждым ударом сердца. На втором или третьем глубоком клевке носом я окончательно перестал бороться и просто камнем рухнул в густую, удушливую темноту.

…И проснулся.

Резко. Судорожным, паническим вдохом, рванув воздух пересохшим горлом так, что закололо в груди, дёрнувшись всем телом навстречу невидимой опасности.

Тут же. В том же проклятом сарае без крыши, у той же холодной осыпавшейся стены, с тем же тупым куском камня в окоченевшей, сведённой судорогой правой руке. Целый. Никто меня не сожрал, пока я безвольно пускал слюни на чёрный песок. Я никуда не провалился, не выпал из сцепки Врат, не очнулся привязанным к койке в Виндхольме. Сон внутри областей оказался самым обычным, глухим человеческим сном уставшего куска мяса, дошедшего до предела. Разве что без малейших сновидений — просто плотная, как старый войлок, темнота, и всё. Вырубился — включился. Видимо, глубже этого места падать было уже физически некуда. Самое дно колодца.

Я осторожно пошевелил затёкшими пальцами, разгоняя дурную кровь по жилам, и мысленно решил считать это хорошей новостью — тем более что других новостей в этой дыре пока не намечалось и вряд ли предвиделось.

Ночь — или что тут за неё сходило — благополучно миновала. Небо оставалось таким же ровным, безликим, серым и давящим, как перевёрнутый чугунный котёл, из которого выкачали весь воздух. Я достал остатки вчерашнего скорпионьего мяса. Пока челюсти механически, преодолевая тошноту, перемалывали утреннюю порцию резины, я против воли думал про тех, кто остался там, снаружи областей.

В Виндхольме сейчас шла, по моим самым грубым прикидкам, вторая ночь. А может, и не шла: здешнее время не поддавалось никаким расчётам, оно то текло густо, как застывшая на морозе смола, то пролетало со свистом арбалетного болта. Там, в реальности, где пахнет хлоркой, мокрой казённой шерстью одеял и горелой проводкой аппаратуры, Брам, наверное, стоял у железных ворот зала. Или спал у ворот — он умел спать стоя, прислонившись могучим затылком к холодному дверному косяку, скрестив руки на груди, я сам видел это не раз.

А моё настоящее тело лежало в четвёртом ряду. Беспомощное. Чистое, намертво пристёгнутое широкими кожаными ремнями к ложу, с бумажной биркой и выбитым номером на металлической дужке. Лежало и мерно дышало под ровный гул приборов. Если я тут оступлюсь, если меня здесь сожрут, высушат или распорют от пуза до подбородка местные хищники — Браму выдадут уже не меня. Ему молча выкатят лёгкий деревянный гроб, пахнущий свежей сосновой стружкой, и сунут в руку казённую бумагу с круглой печатью. «Сгорел на работе».

Я сглотнул жёсткий, болезненно царапающий горло комок мяса и категорически, раз и навсегда, запретил себе эту тему. На неё не было воды. Слёзы, сопли и дешёвая жалость к самому себе — это потеря драгоценной влаги, а влагу следовало беречь пуще глаз.

Плохие новости явились следом, строго по расписанию, как надзиратель в казарме на утреннюю поверку.

Левая рука за время короткого спасительного сна не отошла. Наоборот: предплечье вокруг вчерашней рваной царапины набрякло так, что жёсткий суконный рукав куртки угрожающе трещал по швам при каждом неловком движении. Кожа стала невыносимо горячей, туго натянутой, как барабан, с мерзким глянцевым багровым отливом. Пальцы распухли, напоминая короткие деревянные колодки, и гнулись только через острую, простреливающую до плеча боль. Яд твари