Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин

Жажда, которая ещё вчера была просто назойливой, кружащей над ухом мухой, за ночь выросла в злую, цепкую хищницу. Язык окончательно превратился в сухую крупную наждачку и намертво лип к нёбу. При любой попытке резко повернуть голову перед глазами радостно плыли мутные серые пятна, а горизонт угрожающе кренился в сторону. Губы лопнули на месте старой корки, и я отчётливо чувствовал солоноватый, железистый привкус собственной крови.

Я вытряс из фляги два последних жалких глотка скорпионьей жижи. Сглотнул, морщась от рези в горле. Это погоды не делало совершенно — так, капнуть водой на раскалённую докрасна печную заслонку. Мне нужна была вода. Настоящая, мокрая, чистая вода, и найти её следовало именно сегодня. Потому что завтра с таким горлом я уже буду молча ходить кругами по барханам, спотыкаться о собственные сапоги и вести задушевные беззвучные беседы с песком, пока не высохну окончательно и не стану частью местного унылого пейзажа.

С неподъёмной каменной плитой на городском колодце я в одиночку, да ещё с одной здоровой рукой, сделать не мог ничего — это мы опытным путём выяснили ещё вчера. Значит — искать другую воду в бескрайней пустыне.

Где? Хороший вопрос, Марк. Отличный вопрос. Можно сказать, вопрос жизни и смерти.

Город с его тёмными прохладными подвалами, битыми кувшинами и мёртвой тишиной манил и пугал примерно поровну. Там в теории могла быть вода. Там совершенно точно, без всяких теорий, была смерть. Пустыня, расстилавшаяся впереди, не манила вовсе — одни сплошные чёрные сыпучие волны до самого края мира. Зато в ней, по крайней мере на первый взгляд, никто не ходил за мной след в след, терпеливо дожидаясь, пока я свалюсь от истощения.

Кстати о следах.

* * *

Перед тем как окончательно уйти от укрытия сарая в открытые пески, я сделал широкую петлю. Старый, заезженный до дыр дворовый приём из прошлой лоденской жизни: уходишь вроде бы по прямой, уверенно чеканя шаг, потом заворачиваешь длинным неспешным крюком, прячешься за укрытие и возвращаешься к собственным следам сбоку, чтобы посмотреть, не прилип ли к тебе настырный хвост. В приюте старшие пацаны так ловили мелких шкетов, которые повадились таскать хлеб или курево из чужих карманов. Здесь карманом был я сам.

Я заложил глубокую дугу за высоким чёрным барханом, упал на живот, обдирая локти, и осторожно, дюйм за дюймом, выглянул из-за песчаного гребня, глядя на нитку своих вчерашних неровных шагов.

Его следы лежали точно поверх моих.

Маленькие. Круглые. Без каблука, без чёткого ранта от подошвы — как будто кто-то туго обмотал ноги мягкими тряпками. Они шли шаг в шаг, с пугающей, нечеловеческой, машинной точностью вступая в мои глубокие отпечатки, и тянулись так от самого города до моего ночного пристанища. Ни разу не сбившись с ритма.

У сарая цепочка отходила в сторону, к обвалившейся глиняной стене ровно напротив моего угла. Там следы долго топтались на месте, намесив небольшую аккуратную ямку. А потом — обрывались. Совсем.

Я спустился с гребня, подошёл к стене и замер, онемев, глядя на эту вмятину в песке. Кожа на загривке медленно, мучительно стянулась, короткие волоски встали дыбом, словно от пробирающего до костей статического холода. Всю ночь. Эта тварь стояла здесь всю чёртову ночь. За обломком стены, всего в десяти жалких шагах от меня, пока я пускал слюни с бесполезным куском камня в кулаке. Оно стояло и неотрывно смотрело на меня. Могло неслышно подойти и перерезать горло. Могло вцепиться в шею мелкими зубами. Могло сожрать, начав с мягкого живота. Но не подошло.

И главное — дальше от ямки лежал девственно чистый чёрный песок. Ни единого следа. Ни борозды от волочащегося хвоста, ни отпечатков ухода, ни смазанного пятна от прыжка. Взял и взлетел, что ли? Или испарился в воздухе, как утренний дым?

— Эй, — сказал я негромко, обращаясь к пустой полуразрушенной стене и безмолвному чёрному песку за ней. — Я знаю, что ты ходишь за мной. Не притворяйся ветошью.

Тишина. Песок только мягко шуршал под невидимым, едва ощутимым ветром, перекатываясь с гребня на гребень.

— У меня есть мясо, — я говорил медленно, с трудом ворочая языком-наждачкой, чтобы слова не слипались во рту в невнятную кашу. — Слышишь? Могу поделиться. Свежее скорпионье мясо. Ну, почти свежее, если не сильно придираться. Выходи, угощу по-соседски.

Только низкое серое небо над головой, давящее на плечи пудовым грузом, и мертвящая пустота до горизонта. Ни звука. Ни движения.

— Ну, как хочешь, — я пожал плечами, отчаянно стараясь не выказывать мандража, хотя внутри всё сжалось в тугой ледяной комок. — Предложение действует ровно до конца мяса. Потом буду жрать сам, не обессудь.

Голос я держал ровным и почти насмешливым. Это была старая, въевшаяся под кожу привычка — не показывать страх, даже если коленки дрожат так, что штаны хлопают по ногам. Остальное получалось значительно хуже. Разум яростно буксовал и отказывался принимать картинку. Кто-то размером с десятилетнего ребёнка, который ходит абсолютно без звука, не оставляет следов, когда сам того не захочет, и ночь напролёт гипнотизирует тебя во сне, — в Лодене за такую дикую байку у костра старшие дали бы тяжёлый подзатыльник и отправили чистить выгребные ямы до утра. «Не трави баланду, малец, не пугай пацанов своими выдумками».

Но здесь эта байка всю ночь простояла за глиняной стеной, дышала со мной одним спёртым воздухом и почему-то гордо отказалась от щедро предложенного куска.

Я поправил пустую флягу на скрипящем поясе, перехватил каменный черепок поудобнее и пошёл прочь от мёртвого города. Туда, где гряды чёрного песка тянулись бесконечными, застывшими волнами. Искать воду в мёртвой пустыне. План, если вдуматься, был безумный ровно настолько, насколько и звучит. То есть — абсолютно, кристально, безнадёжно безумный.

Но на второй гряде этот гениальный план чуть не кончился вместе с самим бесславным планировщиком.

Я тяжело перевалил через острый гребень бархана, уже по инерции ставя правую ногу вниз, на долгий крутой спуск, и в последнее неуловимое мгновение успел дёрнуться назад, судорожно перенося вес на пятку опорной ноги и заваливаясь на спину.

Поперёк ложбины, ровно пересекая мой будущий путь, тянулась полоса идеально глаженого песка. Узкая, примерно в мужскую ладонь шириной. Свежая — края песчинок по бокам ещё не успели осыпаться от ветра, они маслянисто блестели, спрессованные чудовищной, безжалостной силой, отполированные до блеска.

Тварь-утюг.