Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин

Жало скорпиона я аккуратно размотал из тряпицы. Шип толщиной с палец, гладкий, блестящий, режет кожу от одного неосторожного касания. Я приладил его к расщеплённому концу деревянного обломка, примотал намертво сыромятным ремешком от фляги, обвязал поверх полосой подола, изо всех сил затянул узел зубами. Вышло кривовато и грубо, не загляденье. Выставка изящных искусств по такому плакала горючими слезами. Но когда я взял эту палку наперевес и коротко ткнул ею в вечернюю пустоту, что-то во мне впервые за весь здешний срок с щелчком встало на место. У меня появилась длина. Остриё. То самое, чего так мучительно не хватило ни ночью у борозды, ни здесь, когда тяжёлый камень бесполезно отскочил от брони. Те самые кулаки, что в подворотнях научились всему гораздо раньше моей бестолковой головы, получили наконец то, что достаёт дальше кулака. Жало стоило бы скупщикам хороших звонких крон. Да только крон у мёртвых не спросишь, а себе, живому, я был нужен прямо сейчас — с остриём в руке. Скупщики подождут.

Ладно. Будем работать с тем, что есть. Фляга цела. Два глотка мерзкой скорпионьей жижи плещутся внутри, разгоняя кровь. Кусок сырого мяса лежит в кармане. Копьё — пусть кривое, нелепое, но своё. План действий на ближайшее время утверждён: ищем подходящую жердь, делаем нормальный рычаг, двигаем плиту. А если не выйдет поднять — значит, идём искать воду в другом месте, пока ноги ещё способны переставляться по этой бесконечной пыли.

Я с кряхтением поднялся на ноги, закинул пустую флягу за спину, поправив ремень так, чтобы не тёрло. Повернулся и неуклюже поклонился мёртвому. Сам не знаю, с чего вдруг и откуда во мне это вообще взялось. В нашем приюте нас сроду не учили кланяться ни живым, ни мёртвым. Я развернулся и пошёл к выходу со двора. Шагал предельно тихо, осторожно ступая с одного твёрдого камня на другой, стараясь не шуметь. Прошёл мимо выпотрошенной мёртвой твари, у которой теперь не было ни длинного бьющего хвоста, ни смертоносного жала, ни каких-либо видов на мой сегодняшний скромный ужин.

На самом пороге двора, под разбитой аркой, там, где выщербленная мостовая переходила в узкую улочку, я остановился как вкопанный.

По улице, по которой я пришёл сюда полчаса назад, кто-то прошёл после меня.

Мои собственные чёткие следы, оставленные на мягких песчаных наносах, остались целы. Но прямо поверх них — и что хуже всего, точно внутри них — отпечатались другие. Маленькие.

Они были гораздо уже моих ботинок, короче моих. И они шли шаг в шаг. След в след, идеально ровной, пугающей ниткой, не отклоняясь ни на дюйм в сторону.

Кто-то шёл за мной. Кто-то достаточно лёгкий и невесомый, чтобы я не услышал ни единого шороха в этой звенящей мёртвой тишине. И кто-то достаточно умный, расчётливый и опытный, чтобы ставить свою ногу точно в мой след. Старый отпечаток, уже спрессованный моим весом, выдержит чужую тяжесть. Он не выдаст преследователя предательским хрустом песка, не скрипнет и не осыплется. Я и сам так ходил в свои лучшие годы. Когда стремглав удирал от облав в тёмных подворотнях. И когда сам кого-то догонял с заточкой в кармане — тоже.

Я медленно опустился на корточки, чувствуя, как по взмокшей спине стекает холодная капля пота. Присмотрелся к следам. Маленькие. Босые? Нет, пальцев не видно, край отпечатка слишком мягкий и смазанный. Значит, ноги замотаны в тряпичные обмотки. Вроде моих, только намотаны гораздо аккуратнее. Шаг короче моего на добрую мужскую ладонь, и мелкий песок под ступнёй проседал едва-едва, почти незаметно. В приюте я научился безошибочно взвешивать людей на глаз и по звуку шагов — скудная кормёжка очень быстро приучает к наблюдательности. Так вот, этот невидимка весил точно меньше любого сопливого заморыша из нашей младшей спальни.

Появились эти новые следы совершенно точно после меня. Кромки отпечатков были ещё свежими, острыми, не тронутыми ветерком, тогда как мои собственные уже успели слегка оплыть по краям. Картина складывалась препаршивая. Пока я до кровавого хрипа воевал со скорпионом, истекал кровью, валялся в пыли и пировал его вонючими внутренностями, этот лёгкий и дьявольски умный некто стоял где-то здесь, совсем рядом, на этой самой улице. Стоял. Внимательно смотрел на бойню. Слушал мои крики. И, что самое скверное, может быть, он не ушёл до сих пор.

Ребёнок, — настойчиво говорили мне следы. Обычный человеческий ребёнок или что-то, очень и очень на него похожее. Вот только дети по мёртвым городам в областях просто так не гуляют.

Я поудобнее перехватил своё новое копьё, выпрямился и шагнул в темноту улицы.

Глава 6. Две ямы

Левая рука дёргала на каждом шаге. Она пульсировала тяжело, горячо, в такт колотящемуся сердцу, и яростно голосовала за то, чтобы сесть, где стоишь, вытянуть гудящие ноги и сдохнуть прямо здесь, желательно с минимальным комфортом. Но ночевать в мертвом городе я не остался — спасибо, обойдусь без такого соседства. Одно дело — прятаться среди глухих руин от крупной твари, которую ты хотя бы видишь и слышишь, и совсем другое — ложиться спать на голых камнях между идеально обглоданными костями прежних хозяев и тем безымянным, кто полдня беззвучно гулял ровно по моим следам. Выбор «уйти» сделался сам собой, без долгих раздумий. Ноги просто переставили меня за воображаемую черту, где кончались битые кувшины, мёртвая брусчатка и начинались чистые чёрные барханы.

Я вытащил себя за крайние дома, протащил своё тело ещё добрую сотню шагов по сыпучему песку, пока город за спиной не превратился в неровный тёмный горб на фоне ещё более глухого и тёмного неба. На отшибе, среди невысоких волн песка, обнаружился одинокий сарай. Точнее, четыре оплывшие глиняные стены без крыши и глубокий нанос песка в углах, щедро намётенный местным невидимым ветром. Роскошные хоромы для бродяги. Я ввалился туда, едва не запнувшись о порог, которого уже не было, и устроил себе первый настоящий привал. Забился в самый глубокий и тёмный угол, намертво втиснул саднящую спину в стык шершавых стен, чтобы ни одна тварь не смогла подойти сзади. Полупустую флягу бережно сунул под левый бок, а в правую руку вцепил тяжёлый каменный черепок, заменявший мне нож. Хватка была такой, что побелели костяшки.

Настал долгожданный час пира духа и плоти. Я