Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин

там вообще протянул этот проклятый город до своей окончательной смерти. Я подошёл и провёл грязным пальцем по гладкому каменному дну поилки. Пыль. Сухая, плотно слежавшаяся, в добрый палец толщиной, без единого свежего или хотя бы влажного потёка. Здешняя вода ушла из камня гораздо раньше людей. Или люди благополучно ушли раньше воды, а потом кто-то большой пришёл и всласть выпил всё за них. Для моего пересохшего, как наждак, рта никакой разницы в этих исторических теориях сейчас не было. Потом я поднял покрасневшие, слезящиеся глаза и увидел сам колодец. Прямо посреди широкого двора стоял низкий, основательный каменный венец. А сверху на нём плотно лежала плита. Тяжёлая, тёмная, цельная каменная глыба, перекрывшая устье венца с огромным запасом. Её явно положили сюда чьи-то руки, нарочно. Пустые, давно пересохшие колодцы так надёжно не запирают — незачем тратить силы. Под этой неподъёмной глыбой могла быть вода. Одно это короткое слово «могла» стоило прямо сейчас дороже всех моих добытых черепков, вместе взятых. Я сделал три быстрых шага к венцу и тут же понял, что во дворе я такой искатель далеко не первый.

У самого каменного кольца, тяжело и неудобно привалившись к нему спиной, сидел человек. Я намертво замер с занесённым для броска черепком в правой руке. Сердце ухнуло куда-то в пустой желудок. Потом присмотрелся сквозь серый свет и понял: не сидит. Сидел. Давно сидел. Он весь высох, превратился в жуткую мумию. Кожа потемнела до цвета старого грязного пергамента и туго, до треска обтянула острые скулы; выцветшая, покрытая пятнами казённая рубаха мешком висела на торчащих ключицах. Голова бессильно склонилась к правому плечу, будто он просто задремал на минутку после тяжёлой работы и всё никак не соберётся проснуться. На тонкой, высохшей шее, на въевшемся в кожу сером шнурке, тускло поблескивал жестяной номерок. Я подошёл медленно. Теперь уже не из животного страха, а из какого-то другого, тяжёлого и давящего чувства. Присел на корточки прямо напротив него. Шестьдесят восемь. Это была наша партия. Восемьдесят шесть человек нас въехало в Виндхольм в тех душных, вонючих вагонах, и вот шестьдесят восьмой сидел сейчас у наглухо закрытого колодца на дне своего мёртвого сна. Он дошёл сюда через эти бесконечные чёрные пески. Нашёл этот проклятый каменный венец. Может, даже точно понял, что именно ждёт его под плитой. И просто сел, когда кончились силы. Интересно, о чём он думал в свои последние минуты? Вспоминал ли наш вонючий эшелон, грохот колёс на стыках, брань конвойных? Или просто смотрел на серый свет, пока глаза не высохли окончательно? Я надеялся, что ему хотя бы не было страшно. Что усталость просто заботливо укрыла его с головой, как тяжёлое одеяло. Я опустил взгляд на его руки, лежащие на коленях, и сразу горько пожалел об этом. Пальцы были сбиты в кровь и мясо, ногти безжалостно сорваны с мясом. На неровном краю плиты, у самого каменного венца, остались неглубокие, но частые царапины, расходящиеся веером. Он отчаянно скрёб эту тяжеленную плиту голыми руками, пока в теле оставались хоть какие-то крохи сил. Плита весила втрое, а то и вчетверо больше его самого. Один измождённый человек такую ни за что не поднимет. Он, наверное, прекрасно понял это гораздо раньше меня — и всё равно продолжал тупо скрести, ломая ногти о камень. — Привет, — сказал я хриплым шёпотом. Голос прозвучал совсем чужой, каркающий, больно царапающий горло. — Ты уж извини, что без стука. Шутка вышла донельзя кривой и жалкой. Мёртвому она была всё равно, а вот живому — мне — была жизненно необходима: руки у меня мелко и противно дрожали, а к горлу подкатывало что-то гораздо хуже обычного страха. Узнавание. Отвратительное, липкое узнавание. Этот высохший до костей человек у колодца был я сам, только на пару-тройку долгих привалов впереди. Моё идеальное зеркало.

Снимать нужные вещи с мёртвого — наука нехитрая, сугубо житейская. В нашем приюте её знали все поголовно, хотя вслух на занятиях такому, ясное дело, воспитатели не учили. Но руки у меня сейчас стали медленные, ватные. Одно дело — быстро стащить крепкие ботинки с пьяного фраера у сточной канавы. Другое дело — вот это. Забирать жизнь у того, кто её уже подчистую проиграл. Через худое плечо у него крест-накрест висел ремень. А на ремне — фляга. Настоящая, добротная дорожная фляга, жестяная, с удобной завинчивающейся пробкой на короткой цепочке. Я осторожно взялся за неё непослушными пальцами и по её предательскому весу понял абсолютно всё ещё до того, как оторвал её от мёртвого тела. Лёгкая. Как пух. Я всё-таки с огромным трудом свернул неподатливую пробку и упрямо перевернул флягу над своей раскрытой ладонью. Ни единой капли. Сухая изнутри, точно так же, как мой горящий огнём рот. Он выпил всё. Досуха. Дошёл с пустой флягой до заветного колодца, который так и не смог открыть, и остался при нём навсегда. Я аккуратно вернул пробку на место, плотно закрутил и просто посидел рядом с ним на горячих плитах. Жажда била в набат, истерично требуя немедленно забрать пустую флягу и идти искать дальше. Жажда вообще сегодня слишком много разговаривала, раздавая идиотские советы. Я велел ей заткнуться. — Слушай, — сказал я шестьдесят восьмому, прямо глядя в его запавшие тёмные глазницы. — Флягу я возьму, ладно? Номерок тоже. Донесу до самого выхода, честное слово. Скажу Веллеру: дошёл парень до самого колодца в мёртвом городе. Мало кто вообще столько прошёл по этим областям. Он не стал возражать. Я снял шнурок очень осторожно, двумя руками, чтобы не потревожить голову, и надел на собственную шею, к своим казенным железкам. Кость, жесть, жесть, жесть. Моя личная книга учёта мертвецов пополнялась куда быстрее, чем мне бы того хотелось. Флягу я привычно повесил через плечо. Пустая, она почти ничего не весила, не тянула ремень, и всё равно это была самая лучшая, самая ценная вещь, которой я владел за всю свою никчёмную жизнь. Сорок глотков, если прикинуть на глаз. Сорок хороших глотков — это десять полных дней жизни, если жёстко растягивать и не строить из себя богатого идиота на водопое. Осталась сущая мелочь: найти, чем её наполнить.

Я повернулся спиной к мертвецу, шагнул к колодцу и примерился к плите. Толщиной с хорошую мужскую ладонь, край плотно, без единого малейшего зазора лежит на каменном венце. Я упёрся обеими руками в шершавый камень и с силой надавил — просто для очистки совести. С тем же грандиозным успехом