Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин

обратную сторону. Я едва удержал шаткое равновесие, злобно выматерился сквозь сжатые зубы, задрал свою необъятную казённую рубаху и с остервенением принялся рвать грязный подол на широкие полосы. Ткань поддавалась отвратительно, словно её ткали из старых корабельных канатов на века. Пришлось активно и зло помогать негнущимся пальцам зубами. Треснуло. Отлично. Хоть что-то в этом забытом богом месте работает как надо. Я уселся прямо на остывающий склон бархана и плотно обмотал ступни получившимися длинными лоскутами. Босиком по этому холодному, жадно вытягивающему остатки тепла из тела песку я уже находился вдоволь. Пальцы на ногах окончательно превратились в наглых квартирантов, которые ни черта не чувствуют и платить за жильё явно не собираются. Затянул узлы на лодыжках потуже, чтобы не слетели на первом же шаге. С тряпками сразу стало тише. Шаг теперь выходил глухой, смазанный, мягко проглатываемый чёрной породой. И теплее. Почти невероятная, королевская роскошь для одинокого бродяги в Песках.

Пить хотелось всерьёз, до мерзкого звона в ушах. Опухший, превратившийся в кусок старой подмётки язык намертво цеплялся за пересохшее нёбо. Губы покрылись жёсткой коркой и болезненно потрескались, лопаясь при малейшем движении. В висках методично, не сбиваясь с ритма, постукивал маленький кузнечный молоточек. Я машинально провёл языком по передним зубам и собрал изрядную порцию скрипучей чёрной пыли. Отличный завтрак, Марк. Богато живём. В приюте за такое восхитительное разнообразие утреннего меню воспитатели бы удавились от зависти. Там-то нас кормили только пустой жидкой баландой, а тут — изысканный хруст на зубах, жри — не хочу. Я бы с радостью продал сейчас все свои туманные перспективы, все воспоминания о сырых стенах приюта и мерзкой каше по утрам за один жалкий, мутный глоток. Говорят, человек на восемьдесят процентов состоит из воды. Во мне сейчас оставалось процентов десять, и те представляли собой чистую, концентрированную злобу. Сколько я уже здесь торчу без передышки? По общим физическим ощущениям выходили уверенные вторые сутки изматывающего марша. Но ощущениям в этом проклятом месте, где никогда не наступает нормальное утро и не садится солнце, верить крайне опасно для жизни. — Вода — главные деньги, — наставительно говорила Сандра, когда мы ещё были по ту сторону врат, в безопасной и понятной реальности. Умная была женщина, жаль только, стартового капитала мне не выписала. У меня не было ни единого глотка. Ни одной завалящей медной монеты в этой водяной казне. Полный, безоговорочный банкрот с перспективой скорого пересыхания и превращения в живописную кучку мусора. Идти я твёрдо решил к городу. Выбор без выбора — лучшее, что могут предложить области.

Я приметил его ещё с самого высокого гребня несколько долгих, вымотавших всю душу часов назад. Очень далеко, на самом размытом пределе вязкого серого света, мёртвый горизонт тяжело поднимался тёмной, плотной, усеянной зубцами массой. Стены это или уцелевшие дома — отсюда было не разобрать, но зубцы выглядели слишком уж правильными и геометрически ровными для природных скал. Там, где когда-то давно люди своими руками складывали камни, вполне могла найтись забытая вода. Старые глубокие колодцы, прохладные подвалы, треснувшие кувшины в пыли. Конечно, с тем же успехом там могло жить и годами ждать своего часа всё, что угодно. Какая-нибудь очередная изголодавшаяся дрянь, которая обожает селиться в тени развалин. Но жажда уже выдала мне прямой приказ с сургучной печатью, и обжалованию в суде низшей инстанции он не подлежал. Михель, по словам всё той же Сандры, говорил про мёртвые города областей предельно конкретно: в сердце города соваться категорически нельзя. Сожрут со всеми потрохами и даже пуговиц не выплюнут. Краем — можно, если уж очень прижало и другого выхода не осталось. Мне было очень надо. Так прижало, что я бы сейчас и в самый центр полез, пообещай мне кто-нибудь там полную кружку ржавой, тухлой, лягушачьей воды.

* * *

Шёл я долго. Однообразно, тупо и мучительно долго. Бесконечный пологий гребень, широкая ложбина, снова крутой подъём — струящийся под ногами, засасывающий по щиколотку чёрный песок тянулся всё дальше и дальше, выматывая жилы, а желанные зубцы на горизонте росли до издевательства медленно. Будто город в последний момент брезгливо передумал меня пускать и теперь неторопливо, с достоинством отодвигался назад. Дважды я в панике падал на живот и замирал, до синяков вжимаясь в холодную крупу. Первый раз где-то совсем рядом, чуть сбоку, прошёл сухой, шелестящий шорох, от которого по хребту разом сыпануло ледяной крупой, а желудок попытался свернуться в тугой узел. Я распластался за низким песчаным валиком и ждал, почти не дыша, зажмурив глаза, пока в груди не начало мучительно жечь от нехватки воздуха. Никто не пришёл. Никто не стёр мои следы. Наверное, проползло мимо, спеша по своим крайне важным тёмным делам. Второй раз пугающий шорох просто издевательски придумала моя собственная уставшая голова. Голова вообще на марше быстро вошла во вкус и развлекалась как могла: то убедительно шепнёт в самое ухо чужим голосом, что прямо за спиной кто-то мерно и тяжело шагает, то подбросит смазанное быстрое движение на самом краю зрения. Помощница из неё выходила так себе. Продать бы кому-нибудь эту параноидальную воспалённую требуху вместе со всеми страхами, да кто ж купит такой откровенно бракованный товар.

Тряпичные обмотки из полы спасали плохо. Левая то и дело сползала гармошкой, грубый узел распускался, и мне приходилось снова и снова садиться на корточки. Я затягивал его непослушными, деревянными пальцами, злобно помогая себе зубами, попутно собирая ртом новую пыль. Зато пальцы на ногах понемногу отошли от глубокого онемения и теперь радостно отвечали на каждый мой шаг целой россыпью острых горячих иголок. Пускай колют. Отмёрзшее, мёртвое мясо так не болит, значит, пока ещё моё, родное, можно не отрезать. Зато нескончаемые гряды барханов дали мне почти бесплатный компас. Я заметил это не сразу, только когда в глазах перестало дико двоиться. Они шли длинными, геометрически правильными волнами строго в одну сторону, словно застывшая рябь на гигантской грязевой луже. Держишься вдоль ложбины — курс сохраняется идеально ровно. Пересекаешь под углом — помни, куда шёл, и не сбивайся. Кто именно уложил эти чёрные волны и куда они на самом деле вели, вопрос был отдельный, сугубо философский. Для возвышенной философии я был слишком обезвожен и зол. Другого компаса мне всё равно никто не выдал при отправке.

Ещё за эту изматывающую дорогу я научился слушать свой собственный страх. Различать его тонкие, изысканные вкусы. Свой, внутренний страх сидел где-то глубоко в затылке, ныл ровно, тягуче, как больной