Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин

в груди вдох, пока перед глазами не заплясали жирные чёрные мухи, а в ушах не зазвенело тонким комариным писком. Я выпускал спёртый воздух сквозь стиснутые зубы тончайшей нитью, по микроскопической капле, следя за тем, чтобы не было ни единого свиста.

Долго. Очень, очень долго. Так мучительно долго, что у меня намертво затекли вытянутые руки, а пробирающий холод камня проник глубоко под рёбра, замораживая внутренности.

Потом раненый горб всё-таки опал. Сдался. Потёк прочь, растворяясь в серой беспросветной темноте, унося под собой кусок собственного отрезанного черепком бока и всё, что осталось от того пацана. Песок за ним на склоне лёг ровными, идеально приглаженными языками. Красивая, правильная дюна. Без следов борьбы. Совсем без следов — будто в этом сером мире ничего и не было. Ни крика, ни пацана, ни моего отчаянного броска. Пустошь.

Я разрешил себе сделать первый полноценный вдох только тогда, когда окончательно перестал кожей чувствовать на затылке её слепое, давящее ледяное внимание.

А потом меня начало колотить. Не от холода — от всего пережитого разом. От запоздалого, тошнотворного отката, когда тело наконец поверило, что смерть прошла мимо. Руки, которые только что монолитно сливались с камнем в мёртвой хватке, теперь заходили ходуном так, что я не сразу смог разжать сведённые пальцы и выпустить окровавленный обломок глины. Колени дробно, как кастаньеты, стучали о камень. Я сидел на гребне, обхватив себя за худые плечи, раскачивался из стороны в сторону, как сумасшедший, и ждал, пока тело отпустит натянутые до предела вожжи. Пока оно поверит, что мы, кажется, ещё живы. Тело категорически не спешило верить в такую фантастическую удачу.

Сначала меня вывернуло наизнанку. Тихо, отвернувшись в сторону, зажимая рот грязной ладонью, давясь собственной желчью, чтобы не издать ни звука даже над блевотиной. Желудок со вчерашнего дня был пуст, поэтому наружу выходили только болезненные спазмы и едкая горечь.

Потом, когда судорожная дрожь немного унялась и я смог стоять на ногах, я осторожно сполз с камней обратно в низину.

Сорок первого там, разумеется, не было. Был только шнурок. Серый, дешёвый, казённый, изгвазданный в грязи, точно такой же, как висел у меня на шее. Порванный пополам. На нём тускло, равнодушно поблёскивал жестяной номерок. Та самая гнутая жестянка, которую пацан отчаянно прижимал к груди до самого последнего вздоха, пока я не велел ему бросить её и дать мне руку.

Сорок один.

Я понятия не имел, как его звали в дневной, нормальной жизни. Может, Том. Может, Ганс или Алекс. Час назад он был жив, дышал, боялся темноты и до боли в челюстях держал зубами свою копеечную железку, чтобы не потерять во сне и не получить с утра дежурный нагоняй от надзирателя. Теперь от него осталась только гнутая, исцарапанная жестянка с двумя неровно выбитыми цифрами. Ни растоптанных ботинок, ни алюминиевой миски, ни испуганного лица — ничего не осталось. В области он больше не вернётся. Только липкое, влажное ощущение его выскальзывающего из моих пальцев ледяного запястья, которое, я уже точно знал, останется со мной надолго. На всю мою жизнь. Насколько бы длинной она здесь ни оказалась.

Приют долгими годами, с помощью затрещин и карцеров, методично вколачивал в нас науку попроще: мёртвые ничего не платят. И никогда не возвращают долгов. Чужую вещь на своей шее ты будешь отрабатывать своей собственной кровью. Не бери чужого, не лезь на рожон, не тащи мертвеца на своём горбу — далеко не уйдёшь. Я знал это твёрдо, как таблицу умножения.

И всё равно, ругаясь сквозь зубы на собственную глупость, я связал оборванные концы шнурка кривым, непослушным узлом. И надел чужой холодный номерок себе на шею, рядом со своим.

— Имени твоего не знаю, брат, — сказал я одними пересохшими, потрескавшимися губами, без единого звука. — Извини. Будешь пока номером. Кто-то же должен донести эту чёртову железку до выхода из областей. Бросить её на стол сытым счетоводам из гильдии и сказать, что ты тут был.

Чужая жесть глухо стукнула о мою собственную. Она была холодной. И тянула шею к земле куда сильнее моей собственной.

Я сидел на корточках посреди мёртвого чёрного песка, баюкая распоротую, пульсирующую горячей болью ладонь, и молча подбивал короткий, кровью оплаченный счёт моего первого настоящего рейда.

Голос кормит. Тишина прячет. Камень ей нипочём, об него она только ломает свои несуществующие зубы. А вот острый край её берёт — в шов, в натяг, в стык, туда, где она тоньше всего вытягивается из толщи песка.

И главное. То, чего старый болтун Михель в своих залихватских базарных байках нам никогда не рассказывал. Оно охотится не на человека. Не на запах потной плоти. На крик. На звук. На то место, где внезапно порвалась ровная, гладкая ткань идеальной тишины. Туда оно и течёт, слепо и безошибочно, как вода устремляется в пробитый проран плотины. Будешь тихим, сойдёшь за кусок камня — тебя для него просто нет в природе. Зашумишь, запаникуешь, побежишь — сам себе выроешь борозду и любезно накроешь для твари стол.

Сорок первый пацан заплатил за этот ценный урок абсолютно всем, что у него было. Жизнью. У меня просто не было морального права забыть или проигнорировать так дорого оплаченный им счёт.

Назад, по своим старым протоптанным следам, я не пошёл. Там я уже всё видел, и возвращаться к месту чужой кормёжки дураков больше нет. Я выбрал ту сторону горизонта, где серое марево над чёрными песками висело чуть реже, где угадывалось хоть какое-то призрачное подобие просвета. Поднялся на твёрдый скалистый гребень и двинулся прочь от этой проклятой низины. Медленно. Расчётливо. По самым плотным, слежавшимся верхам, где песок спрессован ветром в твёрдую корку и почти не проседает под шагами.

Я шёл, держа во рту собственный голос и собственное дыхание, как держат в раскалённой пустыне последний, самый ценный глоток воды.

На четвёртом гребне мой врождённый приютский инстинкт — тот самый инстинкт дворовой шавки, что велит постоянно проверять спину в тёмном переулке, — больно, до рези кольнул меня в затылок. Я послушно остановился. И медленно, очень плавно, не делая ни одного резкого или лишнего движения, оглянулся назад.

Там, далеко внизу, в той самой глубокой ложбине, которую я только что с трудом прошёл, по моей собственной длинной цепочке следов уже полз глухой, едва слышный шорох. Шур-шур-шур.

Не быстро. Не срываясь в немедленную атаку. Ровно, методично, с леденящей душу педантичностью — от ямки к ямке. Проверяя каждый мой вдавленный в песок отпечаток