Ведьмак. Последний грифон - Sila Voli

войну сгорали десятки деревень по всему Северу! Из-за кого гибли солдаты и ни в чем не повинные люди. Короли прячут эти списки, потому что им выгодно дружить с богатыми предателями. Если я не донесу эту книгу до Ковира, они продолжат предавать и в эту войну. Погибнут еще тысячи невинных. И новые девочки будут замерзать под обломками, как когда-то замерзла твоя сестра.

Лира сделала еще шаг, почти вплотную приблизившись к Экселю. Она протянула руку и аккуратно, едва касаясь, коснулась пальцами золотого грифона на его плече.

— Ты носишь этот герб из гордости, Эксель. Так не будь же похож на тех эльфов-Скоя’таэлей, которых ты только что прогнал. Они мстят всем без разбору за обиды прошлого. Не мсти мне за грехи чародеев. Школа Грифона защищала Континент от безумия. Помоги мне остановить это безумие сейчас.

Эксель замер. Её слова, бьющие по памяти о сестре и по самому кодексу Грифона, заставили его внутренний гнев пошатнуться. Серебряный волчий медальон на шее ведьмака глухо качнулся, словно взвешивая эту внезапную, тяжелую правду.

Ведьмак ничего не ответил. Он долго смотрел на бледные пальцы девушки, коснувшиеся вышитого грифона на его плече, а затем резко, с глухим рыком отвернулся.

Ведьмак рванул со стены ножны со стальным мечом, с такой силой перехватив рукоять, что кожа на его перчатках затрещала. Не проронив ни слова, он прошагал к выходу, с грохотом распахнул дубовую дверь и вышел вон, оставив за собой лишь сквозняк и запах болотной сырости.

Пан Борута судорожно выдохнул, прижимая ладонь к сердцу.

— Ох, матерь божья… Думал, прибьет прямо тут. Жесткий парень, ох жесткий…

А на улице Экселя душила глухая, бессильная ярость. Вся его ведьмачья натура, весь его выросший годами нейтралитет восставали против того, чтобы лезть в эту реданскую петлю. Но идеалы Грифона, растревоженные словами Лиры, въелись в него слишком глубоко. Он злился на чародеев, злился на войну, злился на самого себя за то, что не может просто сесть на кобылу и уехать.

У самой околицы, прямо за плетнем старосты, росла старая, иссохшая от веленских гроз верба. Ведьмак со свистом выхватил стальной меч. Полоса сидерейской стали хищно сверкнула в утреннем тумане.

Эксель рубил дерево со злости и безнадёги. Короткие, яростные, чудовищные по своей силе удары ведьмака, подкрепленные мутациями, обрушились на несчастный ствол. Щепки летели во все стороны широким веером. Клинком, заточенным на корундовом круге кузнеца Якуба, он кромсал сухую древесину по мелким кусочкам, вымещая в этих ударах всю боль по Каэр Серен, по сожженному детству и по погибшей сестре, которую он так и не смог вытащить из-под лавины.

В это время Лира стояла у небольшого чердачного оконца на втором ярусе добротной избы старосты. Укутавшись в тулуп, она смотрела сверху вниз на то, с какой пугающей, нечеловеческой скоростью черноволосый ведьмак уничтожает дерево. Стальной клинок в его руках казался смазанной серой полосой.

— Страшный он человек, девица, — тихо произнес пан Борута, поднявшийся следом за ней на чердак с деревянной кружкой отвара. — Мясник, хоть и в благородного играет. Гляди, как щепа летит. Ему человека порешить — что нам лучину наколоть.

Лира не отводила взгляда от одинокого силуэта ведьмака, тяжело дышащего среди разлетающихся обломков вербы. На её бледном лице не было страха — только глубокая, печальная мудрость человека, который сам потерял на этой войне всё.

— Он не мясник, пан Борута, — тихо, но уверенно ответила Лира, прижимая к себе оксенфуртский гримуар. — Мясники получают удовольствие от крови. А ему просто очень больно. И то, что он сейчас рубит это дерево, а не уехал прочь, означает только одно.

— И что же? — староста удивленно моргнул.

— Он согласился, — Лира грустно улыбнулась, провожая взглядом ведьмака, который наконец опустил меч и устало прислонился лбом к изуродованному стволу вербы. — Он поедет со мной.

Пан Борута шумно шмыгнул носом, глядя, как старая верба под ударами ведьмачьего клинка превращается в груду щепок. Он переступил с ноги на ногу, покосился на тяжелую книгу в руках Лиры и протянул ей кружку с горячим отваром:

— Поедет, говоришь? Дай бог, девица, дай-то бог… Только ведьмачья защита дорого стоит. Чеканных монет у нас в деревне больше нет, последнее за бабу кладбищенскую отдали. Чем расплачиваться-то с ним станешь, коли он от своей злости остынет? Нам-то он уступил, кодекс свой помянул, а с тобой у него вон какая личная контра выходит. Маги твои ему всю жизнь поломали.

Лира приняла кружку, согревая озябшие пальцы о глиняные бока. Белые искорки в её глазах больше не вспыхивали, но взгляд оставался стальным и пронзительным.

— Он возьмет плату, пан Борута, — тихо ответила она, сделав глоток. — Но не золотом. Школа Грифона никогда не была похожа на другие цеха. Мой наставник рассказывал, что они искали знания, искали баланс. Экселю не нужны мои шпионские списки предателей, но ему нужна правда. Он хочет понять, почему его дом превратился в склеп. И пока мы будем идти до Новиграда, я отдам ему все свитки и хроники Каэр Серен, которые смогла спасти из архивов Оксенфурта. Это его настоящая цена.

Староста только головой покачал, не до конца понимая эти книжные тонкости. Для него, веленского мужика, мир делился на простых людей, солдат Радовида и черных чертей с юга. А эти двое — бледный черноволосый ведьмак со сменяющимися медальонами и беглая девка с горящей головой — были существами из совсем другой, пугающей реальности.

Тем временем на улице Эксель наконец остановился. Его грудь тяжело вздымалась под черным кожаным доспехом, с растрепанных волос, затянутых кожаной повязкой, летели крупные капли утренней росы и пота. Он резко взмахнул клинком, стряхивая с серебристой поверхности древесный сок, и одним плавным, слепым движением убрал стальной меч обратно в ножны за спиной. Серебряный волк на его шее глухо звякнул, встретившись с пряжкой.

Ведьмак поднял голову, и его янтарные кошачьи глаза безошибочно уставились прямо на маленькое чердачное оконце, где стояла Лира. На таком расстоянии обычный человек ничего бы не разглядел за мутным стеклом, но мутант видел всё. Он смотрел долго, хмуро, без капли недавней ярости — в его взгляде осталась лишь холодная, сосредоточенная решимость.

Эксель резко развернулся и зашагал к конюшне, где Минерва уже нетерпеливо перебирала копытами, чувствуя, что их бродячая жизнь на Большаке снова делает крутой и очень опасный поворот.

Глава 7. Яд змеи

После утренней вспышки ярости у иссохшей вербы Эксель вернулся в избу старосты совсем другим — холодным, собранным