История центральной Европы. Срединные королевства - Мартин Рейди

военных гимнов. Члены группы часто носят форму, которая откровенно отсылает к Третьему Рейху, или же они маршируют в охотничьих костюмах. Мультимедийные экраны на сцене мимикрируют фашистскую архитектуру – проекторы транслируют изображения черных крестов, военных самолетов и мертвых голов.

«Лайбах» продолжает выступать и по сей день; самый сенсационный их проект – переработка мюзикла «Звуки музыки» перед пораженной аудиторией из Северной Кореи в 2015 году. И как бы эту группу ни описывали – пост-панк, авангард, дада, индастриал, арт-рок, – ей удалось пережить коммунизм, кровавое падение Югославии и первые десятилетия посткоммунизма. Неофициальный представитель «Лайбаха» – известный словенский философ Славой Жижек, и его интерпретации произведений «Лайбаха» придали группе и модную репутацию, и интеллектуальный вес. Жижек, возможно, не всегда прав, когда говорит о группе, но он происходит из тех же философских рамок словенского коммунизма поздней стадии, с его смесью психоанализа, классической немецкой метафизики и мягкого марксизма.

Музыка и визуал «Лайбаха» покоятся на двух принципах. Первый: артист должен критиковать не только иронической имитацией, но и принятием на себя идентичности угнетателя, подрывая его власть своим принятием. Таким образом, принятие мотивов фашизма «Лайбахом» направлено на уничтожение амбиций тоталитаризма достичь абсолютного контроля. Музыка «Лайбаха», с ее хрипами и шумами, должна работать как слуховое насилие, воспроизводящее «шум режима», таким образом также лишая тотальную пропаганду монополии на чувства, становясь «рекуператором субверсии». Как сказано в манифесте «Лайбаха» 1982 года: «Все искусство подвержено политической манипуляции, кроме того, что уже говорит на языке этой манипуляции» [4].

Второй: «Лайбах» чувствует тоталитаристский потенциал культуры, которая в их широком понимании включает науку управления, нацистский китч, фабричный шум и ритмы популярной музыки. Так, группа интерпретировала австрийскую поп-песню Life Is Life группы «Опус» с текстом, отсылающим к фашистским темам «крови и почвы» («Чувство народа – это чувство земли»), чтобы продемонстрировать, что даже такой банальный оригинал можно превратить в военизированную, мобилизующую музыку. Выпущенные в 1988 году, каверы «Лайбаха» на песни «Битлз» из альбома Let It Be реконтекстуализируют строчку «Вернись туда, где когда-то был своим», чтобы рассмотреть последний жестокий поворот в политике Югославии.

«Лайбах» совершенно не испытывали энтузиазма в связи с изменениями в Центральной Европе после падения коммунизма. Их альбом 1992 года Kapital коммуницирует последствия этих событий с помощью постоянного стука и периодических клацаний и криков, намекая на однородность работы при глобальном капитализме, а также на социальное изолирование и аномию культуры консюмеризма. В эпоху, когда падение государственного социализма восхвалялось, как и благодетели рынка, «Лайбах» сообщали: «Экономика – смерть» и назвали первый трек альбома Decade Null («Нулевое десятилетие»). Использование повторяющихся техно-ритмов также указывало на появление нового тоталитаризма под эгидой либерального государства-потребителя, поскольку, как объясняла группа: «Ритм диско стимулирует автоматические механизмы и формирует индустриализацию сознания согласно модели тоталитаризма» [5].

«Лайбах» и Жижека трудно понимать. Их непонятность часто кажется намеренным запутыванием, направленным на скрытие недодуманных идей. Их значимость и продолжительный интерес – продукт не конкретики их философии, а их отрицания новой рыночной системы, появившейся в 1990-х годах. Как для «Лайбаха», так и для Жижека изменения после 1989 года указывали не на освобождение, а на новый культурный и экономический порядок, насаждаемый сверху. Как и глобальный коммунизм, который он заменил, глобальный капитализм требовал, чтобы на его счет питали определенные иллюзии для поддержания его первенства. Западная модель заменила несвободу тем же самым, являясь, как объясняли «Лайбах», «вежливым выражением развитого тоталитаризма» [6].

Анализ «Лайбаха» и Жижека справедлив по крайней мере в том, что экстравагантные обещания, данные глобальным капитализмом, не были сдержаны. В 1990-х годах стандарты жизни почти во всей Центральной Европе, наоборот, пошли на спад, и обоюдное согласие, которое поддерживало покой и процветание в Западной Германии, также было отброшено. Социальное обеспечение, лежащее в основе немецкого ордолиберализма, было заброшено в угоду неолиберализму свободного рынка, но с сохранением политического консенсуса, при котором власть остается в руках небольшой группы элиты. Новый немецкий порядок через Евросоюз перешел к другим государствам в его составе, которые ранее находились под правлением коммунистов.

Этого не должно было случиться, но экономическое безрассудство политиков ФРГ сделало процесс практически необратимым. В июле 1990 года консервативное христианско-демократическое правительство Бонна упразднило марку ГДР и заменило ее маркой ФРГ. Большинство сбережений и зарплат в старой Восточной Германии конвертировали по паритету. Это должно было предотвратить поток мигрантов с востока на запад в надежде на более высокие зарплаты, но щедрый обменный курс также купил голоса в пользу христианских демократов канцлера Гельмута Коля в так называемых пяти новых землях Германии (Länder). И пока во всех остальных бывших коммунистических странах Центральной Европы правительства девальвировали национальные валюты по мере принятия рыночных реформ, бывшая Восточная Германия ощутимо переоценила свою валюту. Исход был предсказуемым – многие работники попросту «не стоили» тех денег, что им платили, так что их просто увольняли. К середине 1990-х годов 15 % трудящихся бывшей Восточной Германии стали официально безработными, а еще большее количество людей были заняты либо короткой подработкой, либо программой переподготовки, либо вообще досрочно вышли на пенсию. Суммарно 90 % промышленных рабочих мест были потеряны [7].

Западные политики и экономисты также слишком оптимистично оценивали индустрию Восточной Германии, отчасти доверяя старой коммунистической пропаганде, не подвергающей сомнению силу ГДР. Британский историк Норман Стоун более трезво оценивал ситуацию: в 1990 году он сказал Маргарет Тэтчер, что через объединение с Восточной Германией Западная Германия попросту получала «12 огромных Ливерпулей» (Ливерпуль тогда был синонимом разрушенной индустрии). Политики в Бонне водрузили на плечи назначенного государством траста, или Treuhand, ответственность за приватизацию активов Восточной Германии – суммарно 12 тысяч отдельных предприятий. Treuhand изначально оценил их в 600 миллиардов западногерманских марок. Выручка с продаж составила чуть больше 70 миллиардов, и это несмотря на то, что Treuhand уже реструктурировал и сократил количество предприятий, чтобы сделать их коммерчески более привлекательными. Около 3/4 предприятий были куплены западногерманскими или иностранными фирмами. Производственные кооперативы были введены только в сельском хозяйстве, в качестве замены колхозов [8].

Treuhand должен был предотвратить стремительное разбазаривание государственных активов, но в итоге стал главным «поджигателем», занимаясь либо продажей, либо уничтожением. Промышленность и сфера услуг были почти полностью разрушены, а экономическая активность бывшей Восточной Германии на 80 % зависела от потоков капитала из Западной Германии, которые не отличались стабильностью. Поэтому особо не было попыток ввести в Восточной Германии социальные рыночные условия. В переговорах об оплате труда новые работодатели задвинули профсоюзы и игнорировали национальные соглашения в пользу локальных договоренностей, менее выгодных для работников. Новые работы часто шли без страховки, и агентства вводили вакансии, восстанавливая льготы.