Безопасность Российской империи. Проблемы, дискурсы, практики в XVIII–XIX веках - Коллектив авторов

статье Германского Союзного акта говорилось, что в случае возникновения непосредственной угрозы «внутреннему спокойствию» союзного государства из‑за неподчинения его подданных властям Германский союз обязан вмешаться в происходящее с целью восстановления порядка и безопасности даже без поступления просьбы о помощи1867. Годом позже, после начала либеральных революций в Испании и Неаполе, в протоколе конгресса в Троппау, подписанном Россией совместно с другими державами Священного союза, было записано, что великие державы имеют право в случае крайней необходимости применять военную силу по отношению к государствам, в которых произошла смена власти в результате революции1868.

В качестве промежуточного итога можно отметить два момента. Во-первых, в стремлении укрепить свою внутреннюю и внешнюю безопасность русское правительство использовало в основном одни и те же средства: расширение подвластной им территории; институциональное привлечение влиятельных групп к управлению страной и попытки достижения с ними идеологического консенсуса; в случае неудачи применение принудительных мер. Во-вторых, такая внутренняя и внешняя политика в целом была успешной. После свержения Павла I в 1801 году (или, если следовать несколько иной трактовке, после восстания декабристов в 1825 году) со стороны русской элиты больше не предпринималось попыток дворцового переворота. Больших народных восстаний в период между подавлением Пугачевского восстания в 1775 году и началом XX века не было, в крупных городах России в XIX веке возник европеизированный средний класс, поддерживавший государственную политику модернизации страны по западному образцу.

Успехи были достигнуты и в сфере внешней безопасности. За исключением юго-запада, то есть границы с Дунайскими княжествами и Османской империей, в XIX веке безопасность России была в целом обеспечена на высоком уровне. В Финляндии и прибалтийских провинциях все оставалось спокойным. В Польше было два крупных восстания (в 1830 и 1863 годах), но у них не было особых шансов на успех; в целом и здесь все было стабильно. В остальной Европе России удалось почти до конца века сохранять идеологическую коалицию с консервативными державами Австрией и Пруссией (после 1871 года – Германией) и предотвращать образование антироссийского альянса. Исключение составили 1850‑е годы, когда Великобритания и Франция заключили союз с Османской империей, а Австрия и Пруссия бросили Россию на произвол судьбы. На примере Крымской войны, имевшей для России катастрофические последствия, хорошо видно, насколько ценным для безопасности империи было то обстоятельство, что подобный дипломатический расклад не повторялся в другие времена.

Непреднамеренные последствия

Но в более долгосрочной перспективе политика интеграции – при всех ее успехах – имела также серьезные недостатки.

Прежде всего, раздробленность была не только минусом. С точки зрения безопасности России она иногда оказывалась даже полезной. В XVIII веке из‑за отсутствия четкого порядка престолонаследия постоянно сохранялась возможность дворцового переворота. Предотвращать эту опасность удавалось только тем монархам, которые были одаренными политиками и стремились к консенсусу с господствующей элитой. Те из правителей, кто умел приспосабливаться (Елизавета Петровна, Екатерина II, Александр I), смогли удержаться на троне; те же, кто не умел (Петр III, Павел I), были жестоко устранены. Нам представляется, что, если бы этот дарвинистский механизм был сохранен, режим не стал бы таким негибким и самоизолированным от общества, каким он начал становиться в XIX веке. Особенно здесь выделяется Николай II – трагическая фигура, которая вряд ли смогла бы задержаться на престоле в XVIII веке.

Национальная раздробленность правящей элиты тоже имела свои преимущества. Россия представляла собой династическую империю, а не национальное государство. В российской элите было, конечно, много русских, но были и европейцы из самых разных стран. У самого Александра I дедушки и бабушки были немцы, и он предпочитал писать на французском, а не на русском. Среди нерусских, в то или иное время занимавших при нем высокие посты, были военный министр Михаил Барклай-де-Толли, балтийский немец шотландского происхождения; начальник Главного штаба армии Левин фон Беннигсен из Ганновера; два министра иностранных дел: поляк Адам Ежи Чарторыйский и грек Иоанн Каподистрия; два дипломатических советника: молдаванин Александр Стурдза и корсиканец Карло Андреа Поццо ди Борго; и многие другие. Представителей этой элиты связывала верность Российской империи и дому Романовых, но не общая национальная культура. Космополитизм русской элиты способствовал победе России над Наполеоном в кампаниях 1812–1814 годов, поскольку российское руководство лучше знало своего противника, чем французское1869.

Национальная раздробленность элиты способствовала безопасности режима и с внутриполитической точки зрения. В XIX веке одним из центральных элементов либерализма был национализм, то есть идея о том, что основой государства является исторически сложившийся народ или, по крайней мере, его просвещенная часть. В других странах реформистские консерваторы и правые либералы – кто из убеждения, кто из оппортунистических соображений – смогли воспринять национальную идею и выступить против представителей Старого порядка: среди примеров можно назвать Наполеона III, Кавура, Бисмарка. В России же национализм разделился на два противоположных течения: этнический «русский» национализм, как правило критически относящийся к режиму, и имперский «российский» патриотизм с идеей верности монарху. До царствования Александра III (1881–1894) значительное влияние на российскую политику оказывал в основном только второй вариант национализма. Это и неудивительно. Представим себе встречу советников Николая I в конце 1820‑х годов: министр иностранных дел Карл фон Нессельроде из знатного рода в герцогстве Берг; министр финансов Георг Канкрин, уроженец Ганау; шеф жандармов Александр фон Бенкендорф, остзейский немец; генерал Ганс Карл фон Дибич, главнокомандующий русской армией на Балканах, силезец. Основные лояльные режиму публицисты при Николае I тоже были иностранного происхождения: Николай Греч, сын немецких эмигрантов, и два уроженца Польши: Фаддей Булгарин (Ян Тадеуш Булгарин) и Осип Сенковский (Юзеф Сенковски). Русских, конечно, тоже было немало, но в такой космополитической элите у либерального национализма, ориентированного на русский этнос, шансов было мало.

У раздробленности общества были и другие преимущества с точки зрения безопасности государства. Наличие дистанции между элитой и народом привело к тому, что армия, пополнявшаяся главным образом за счет крестьян, не была восприимчива к либеральным идеям западного происхождения. Когда в 1820 году испанский генерал Рафаэль дель Риего-и-Нуньес начал военный переворот, он обратился за поддержкой к народу и армии, потребовав возвращения Конституции 1812 года. Для русских декабристов Риего был ярким образцом для подражания, но они не верили в то, что им удастся склонить войска на свою сторону с помощью либеральных аргументов. Поэтому они воззвали к монархистским взглядам солдат, заявив, что речь идет о защите предполагаемого наследника престола Константина от переворота в пользу его брата Николая. Впоследствии появились рассказы о том, что во время восстания солдаты кричали «Константин и Конституция!», думая, что «Конституция» – это жена Константина. Даже если это, вероятно, не соответствует действительности, современникам она казалась правдоподобной, потому что невозможно было себе представить, что русские солдаты окажутся восприимчивы к либеральным идеям1870.

Получается, что с точки зрения безопасности Российского государства у раздробленности определенно были и положительные стороны. Кроме того, стремление к интеграции непреднамеренным образом привело к тому, что вместо старых угроз появились новые. Ранее изолированные друг от друга сферы вступили в контакт друг с другом и с Российским государством, в результате чего появились новые опасности.

После 1815 года Александр I верил в существование зловещего «comité directeur» (центрального комитета), якобы координировавшего революционные происки в Европе и России. Соответственно, он рассматривал борьбу против революции как войну на два фронта, которую необходимо вести одновременно как во внешней, так и во внутренней политике. Он участвовал в конгрессах в Троппау (1820) и Лайбахе (1821), на которых было принято решение о военной интервенции Австрии для подавления революции в Неаполе. Находясь в Троппау, он получил известие о беспорядках в лейб-гвардии Семеновском полку в Санкт-Петербурге. На самом деле это был не более чем протест солдат против жестокого образа действий полковника, однако Александр твердо верил в то, что в полку имел место революционный заговор, как в Неаполе. Поэтому он