Век ДАДА - Мартин Миттельмайер

Таким образом, еще прежде чем что-то устроить на сцене, участники «Кабаре Вольтер» формируют ядро социального проекта по созданию сообщества, не принимающего никаких правил, которые регулировали бы его жизнедеятельность. Дадаизм возникает в тот короткий период, когда разнообразные персонажи кабаре населяют свое анархическое мини-государство и умудряются сохранять равновесие в этой своей хрупкой сплоченности: «Нас пятеро друзей, и примечательно то, что мы, собственно, никогда сразу не сходимся вполне во мнениях, хотя нас связывают одинаковые убеждения. Расклад меняется. То Хюльзенбек во всём сходится с Арпом и они не разлей вода, потом Арп и Янко объединяются против Хюльзенбека, затем Хюльзенбек и Тцара против Арпа, и т. д. Это непрерывно меняющееся притяжение и отталкивание. Достаточно одной внезапной мысли, одного жеста, нервного движения, и сочетание меняется, всерьез не нарушая этот тесный кружок»[115].

«Те, кто присоединился к нам, сохраняют свою свободу», – парадокс подобной общности требует и соответствующих форм общения. Полезно не прислушиваться друг к другу, ведь иначе слишком велик риск, что кто-то попытается навязать другим свою программу. Кабаретисты без конца что-то обсуждают – умершего Бога и пришедший в упадок мир, но прежде всего теории искусства последних десятилетий, и входят в продуктивный раж, а не ссорятся, потому что никто никого не слушает достаточно внимательно. Хюльзенбек и в этой дисциплине виртуоз[116].

Идею сосуществования Хуго Балль пока еще удачно использует в Мюнхене 1913 года для лавирования между творчеством и общественной ангажированностью: концепция Кандинского – идеальный инструмент для оправдания политической нерешительности Балля. «Кандинский – русский», – факт, который, по мнению Хуго Балля, автоматически наделяет его революционностью: «Идея свободы очень ярко выражена в нем и перенесена в область искусства. То, что он говорит об анархии, напоминает высказывания Бакунина и Кропоткина. Только вот он применяет понятие свободы к эстетике в исключительно духовном смысле»[117]. Такое применение имеет у Кандинского определенный уклон. Анархию ошибочно понимают как «потрясение без всякого плана и беспорядок», пишет он в «Синем всаднике», тогда как на самом деле это «планомерность и порядок, которые устанавливаются не внешней и в конечном итоге несостоятельной силой, а создаются чувством блага»[118]. Однако это чувство блага, будучи «внутренней необходимостью», становится частной, личной этикой художника.

Тип художника, выдвинутый Кандинским, убежден Балль, – это монах, роль, которая вполне ему подходила и которую он с радостью бы облагородил политической значимостью. Но Балль слишком щедро наделен добродетелью самокритики, чтобы таким путем легко уклониться от социальной ответственности. Так что пора вернуться в сумятицу общественной жизни. Шумиха – не конек Хуго Балля, но это как раз не проблема. У него есть хорошие друзья для такого рода шумихи: еще до Хюльзенбека был Ганс Лейбольд, который открыл в Балле артистический талант: под псевдонимом Ха-Ху-Бейли они вместе писали сумасбродные стихи. Тяга Лейбольда к провокации сродни тяге Хюльзенбека, но Лейбольд более гибкий, более увлеченный языком, более обаятельный. Вместе с Лейбольдом Балль основывает журнал Revolution – более однозначное название сложно представить (см. с. 72). Но Revolution – журнал не политический: «задумка его скорее стилистическая, чем политическая»[119]. Одноименная статья Эриха Мюзама задает тон: революция подобна извергающемуся вулкану, бомбе, но вместе с тем и разоблачающейся монахине, читаем мы у него. И среди различных форм мятежа наряду с тираноборчеством находится место также для создания произведений искусства и полового акта. Бог и жизнь – синонимы революции, но ее синонимами являются также похоть, опьянение, хаос. Так что руководство к действию, которым Мюзам завершает свой краткий манифест, звучит так: «Будем же хаотичными!»

Обложка первого номера журнала Revolution

Мюнхен, 1913

Можно было бы предположить, что под этим самым маленьким общим знаменателем соберется немало сочувствующих. В соответствующих богемных кругах новая газета хорошо принята: «Газета, десять пфеннигов, без библиофилии и миндальничанья – браво, браво!» – аплодирует со знанием дела Café Größenwahn. Но где же революция? Слишком мало кинжалов, мечей и флагов, говорят, и, что совсем убийственно, за этими строчками скрываются не хищники, а скорее «нежно-расплывчатые эгоцентрики».

Лейбольд не заставляет себя долго ждать и реагирует многословным, но лишенным какой-либо содержательной конкретики жестом сопротивления: «Борьба против существующего – за зарождающееся». Против «потопа существующего» должна быть возведена стена. Но как только она будет возведена, она станет частью существующего и ее тоже придется снести. Существующее, с которым надлежит бороться, может быть наполнено теперь любым содержанием, и удовольствие в немалой степени заключается в приращении этой армады агентов существующего всё более абсурдными фигурами: «Против привратников искусства, привратников культуры, авенариусов[120], волокит, обскурантов, чернушек, твердушек, оврагов, пангерманистов, стагнатов, кастратов».

Балль и Лейбольд сходятся с Мюзамом в представлении о содержательной пустоте политического действия, но двигаются они с противоположных сторон. В Лейбольде и Балле обрели друг друга два человека, готовых действовать сообща, чтобы как можно дольше пребывать в состоянии чистой игры, как можно дольше откладывать момент, когда ясного политического высказывания или даже поступка уже не избежать. От Эрнста Мюзама, которого они могли бы привести в качестве ключевого свидетеля, их отличает масштаб пережитого и глубина разочарования в политической системе.

Мюзаму придется воочию убедиться, что бродяги в принципе не оправдывают возложенных на них надежд. План состоял в том, что эти «сыны Каина» не позволят загнать себя в какую бы то ни было политическую организацию, однако полное отсутствие у них ви́дения лучшей жизни сообща не перестает удивлять Мюзама. Он объясняет им связь между репрессивным обществом и преступностью, а они видят в этом лишь оправдание своих аполитичных криминальных делишек. Мюзам разочарован. Даже создание с художником Георгом Шримпфом и писателями Оскаром Марией Графом, Леонгардом Франком и Францем Юнгом собственной активистской группы «Тат»[121] оказывается малопродуктивным: группа погрязла в дебатах и внутренних распрях. С таким опытом Лейбольд и Балль не сталкивались. Тем не менее они продолжают работать или выступать именно в тот момент, когда Мюзам структурно определяет анархизм как форму сопротивления любой форме поглощения, даже социалистическими кругами. Жест чистого отрицания – единственное, что остается, когда любая форма политической организации оказывается структурой угнетения.

Для Балля война заново вскрывает эту крайнюю нехватку политической энергии. Как и большинство современников, Балль встречает начало войны с воодушевлением – вместе с писателем Клабундом он записывается добровольцем на фронт. Обоим отказывают по состоянию здоровья, но Балль всё равно отправляется на передовую. Его репортаж для местной газеты