Писатель из 8 "В" - Михаил Востриков

дружеской ноге. Это не значило, что Аверьянова главреду можно было не опасаться, но и ждать с его стороны подвохов и необоснованных наездов не стоило. Он реально болел за дело, много читал, живо интересовался новинками литературы и всегда помогал Никульковскому в его праведной борьбе за молодежь.

В итоге цензор был бит, чуть не потерял место за очевидное начётничество, читай — тупость, а очерк опубликован без изменения.

Вот и сейчас Никульковский обдумывал хитроумную комбинацию, как руками обкома удавить цензуру, которая, наверняка, завернёт роман Архипова. Цензор был всё тот же, старший инспектор управления Николай Васильевич Смирнов, впоследствии (после обллита) инструктор идеологического отдела обкома с типичной карьерной траекторией: армия — комсомол — цензура — партийная работа по идеологическому контролю.

Клин клином вышибают! Идеология против идеологии, а она у обкома покруче цензуры была, хотя с виду и одинаковая. Вопрос точки зрения! Заодно главред хотел бы получить на роман весомый отзыв Аверьянова, вдруг ему не понравится, тогда и думать не о чем.

Поэтому, направляя копию рукописи романа Архипова цензору, ещё одну копию он благоразумно и дальновидно отправил по адресу обкома, предварительно сделав туда правильный звонок:

— Алло, Геннадий Иванович, это Никульковский! Я на минутку! Ты просил, чтобы я все рукописи молодых и талантливых новосибирских авторов тебе обязательно показывал, для ознакомления, так сказать, и поддержки, если понадобится? Вот выполняю, с нарочным уже послал тебе одну, на мой взгляд, вполне достойную. Я честно говоря, никогда с таким жанром не сталкивался, поэтому просьба к тебе, не как к большому начальнику, а как к собрату по перу, выскажи своё мнение. Мои редакторы, да, уже смотрели, ничего против публикации не имеют. И если возможно, прокатай эту рукопись на сыне. Он, знаю, книгочей, весь в папу, но у него мозги уже по другому работают, не как у нас, старичков. Что он про этот роман скажет? Спасибо, Геннадий Иванович, спасибо, до связи, привет супруге!

Раскидав камни таким образом, Никульковский расслабился. Две обратных связи он получит, видимо, недели через две, и по их характеру поймёт, как эти камни собирать и куда двигаться дальше. Или вообще не двигаться и ничего не собирать, героем на баррикадах он никогда не был. А пока можно заняться текущими делами, коих уже поднакопилось.

Однако всё вышло не так, как он предполагал. Вернее, не совсем так…

Началось…

Следующим утром, как только Никульковский приехал на службу и зашёл в приёмную, секретарша протянула ему трубку городского телефона:

— Обком! Вас!

На той стороне провода был Аверьянов:

— Ну ты устроил мне, Анатолий Васильевич… вот звоню, наругаться на тебя хочу.

Главред напрягся, но голос был не злой:

— А что такое, что случилось, Геннадий Иванович, не пойму я что-то?

— А то, что мы с женой и сыном сегодня полночи сидели на кухне, пили чай с сушками, читали и передавали друг-другу листочки из папки, которую ты мне вчера прислал.

— И как? — облегчённо выдохнув, осторожно спросил главред.

— А так, что ты, друг мой, забыл положить в папку продолжение, вторую часть! Мои меня чуть не задушили… на самом же интересном прервалось! Обещал им сегодня принести. Так что давай, исправляй ошибку, жду. Мы всей семьёй ждём!

— Так эта… — замялся главред.

— Что, эта? — грозным эхом отозвался Аверьянов.

И тогда Никульковский рассказал ему всё — про Изу Решетняк, про Некрасова, про мальчика, которого ещё даже не видел, про школу где-то на окраине, в которой дети на переменах играют в главного героя этого романа, про «Клуб книголюбов» и про цензора, который ещё не прислал своё заключение.

— Значит так, — включил в себе руководителя Аверьянов, внимательно выслушав главреда. — Завтра с утра едем с тобой в эту школу и там на месте разбираемся с ними со всеми. Мой секретариат предупредит их руководство о нашем визите. А заключение Смирнова, как пришлёт, мне на стол, не читая, итак, понятно, что он там понапишет. Я с ним сам про это пообщаюсь, по старой памяти. До завтра!

— До завтра! — отозвался главред, попросил у секретарши чай с лимоном и сел за рабочий стол. Работать!

Через час раздался звонок от Смирнова. За внешне ледяным спокойствием голоса цензора, явно угадывался целый шквал негативных эмоций.

— Здравствуйте, Анатолий Васильевич! Это Смирнов из обллита. Да, тот самый. У меня один вопрос — вы зачем мне эту антисоветчину прислали⁈

— Э-э-э… — проблеял главред.

— Вы можете представить, что с вами будет, если я дам ход этому делу по линии КГБ⁈ Зря вы меня за дурака держите. Полагаю, Союз Свободных Окум — это Советский Союз? Пятнадцать окум — это пятнадцать советских республик? Глупый и коррумпированный владетельный князь Мих Ретт — это первый секретарь обкома КПСС товарищ Фёдор Степанович Горячев⁈ С чего это взял? Не трудно догадаться… фразочки в диалогах и даже цвет носа совпадает! Это не аллегория, это пасквиль.

— Э-э-э… — попытался было что-то сказать главред.

Но Смирнов продолжил, чеканя слова так, будто вбивал гвозди:

— Товарищ Никульковский, вы главред ещё молодой, неопытный. Поэтому давайте так — вы мне ничего не передавали, а я ничего не получал! Годится?

— Э-э-э… — наконец главред дождался возможности ответить. — Николай Васильевич, а вы не могли бы позвонить в обком Аверьянову, он просил. Как раз по этому вопросу.

— Хорошо, я позвоню Геннадию Ивановичу, но вы не надейтесь, как в прошлый раз, с «морем разливанным» не будет, я это так не оставлю! Это же идеологическая диверсия, подрыв основ советской государственности. Народоправство в тексте — это демократия, полагаю?

Никульковский почувствовал, как по спине пробежал неприятный, липкий холодок. Пальцы, сжимавшие трубку, слегка дрогнули.

— Э-э-э… — попытался ответить главред.

Но на этом товарищ Смирнов прекратил ненужный ему диалог и положил трубку.

Никульковский сдулся, как шарик, и откинулся в кресле. Осталось, просто, ждать. Властный маховик медленно раскручивался, и он уже ничего не мог изменить.

«КГБ мне ещё не хватает!» — грустно подумал он и закурил очередную сигарету.

Он машинально постучал пальцами по краю стола — привычка, выработанная годами: пока пальцы отбивают ритм, мозг ищет выход. Но сейчас ритм получался рваным, сбивчивым, и это раздражало. Однако ещё через час с ним опять связался Смирнов. Он был краток и его голос звучал виновато:

— Анатолий Васильевич! Вы уж простите меня великодушно, был непозволительно резок. Я поговорил с