Писатель из 8 "В" - Михаил Востриков

Геннадием Ивановичем и в итоге наши мнения полностью совпали — роман интересный, можно печатать. Вы завтра пришлите ко мне Зеленского, я ему поставлю на первом и последнем листе рукописи штамп «Разрешается к печати». Сегодня? Хорошо, сегодня, не вопрос. И личная просьба… вы вторую часть романа мне откопируйте, пожалуйста, жена просит. Ну до связи!

И положил трубку.

«Вот сука, — подумал главред. — В прыжке переобулся! Все они такие, блюстители коммунистической идеологии фуевы. А в КГБ он уже стукнул, без сомнения, и с ними ещё придётся пообщаться. Но Аверьянов, реально, хорош, на раз Смирнова усмирил, красавчик, спасибо ему!»

Он подошёл к книжному шкафу, вынул седьмой том ПСС Ленина, а из образовавшейся нишы достал початую бутылку армянского коньяка «Пять звёздочек» с пробкой на винте и серебряную рюмочку. Налил до краёв, выпил залпом и всё вернул на место. Надо же было как-то снять стресс.

Это был его маленький, почти суеверный ритуал: глоток после особенно тяжёлого разговора с властью. Не пьянство, а знак, что день не задался. И каждый раз, возвращая бутылку в нишу, он думал об одном и том же:

«Сколько ещё я смогу себе позволить, прежде чем это станет не ритуалом, а привычкой?»

* * *

На следующий день, когда чёрная обкомовская «Волга» везла их на левый берег Оби, Никульковский тихо спросил у Аверьянова:

— Гена… пока одни! А как ты вчера усмирил Смирнова? Он же, товось, оголтелый!

— Карьерист он оголтелый, Толя! Сказал ему, что если он завернёт роман, то я тоже найду причину и не согласую его перевод в идеологический отдел обкома под крыло Александра Павловича Филатова, к которому он намылился после обллита. Просто всё! — довольно хмыкнул Аверьянов.

И это было настоящее партийное искусство: не убеждать в правоте, а показывать, где у человека болит. И Аверьянов это умел делать блестяще — не даром прошёл путь от районного журналиста до заведующего отделом обкома партии. В его мире аргументы были не в цитатах из классиков, а в карьерных траекториях.

— Ахренеть! — хрипло выдохнул Никульковский.

Визит большого начальства

Левый берег, правый берег

Левый берег Оби — это два района Новосибирска. Раньше там был один — Кировский, но в 1970 году от него отделили северную часть и образовался ещё и Ленинский район. Кировский район небольшой, там сплошь промышленные предприятия, а Ленинский — огромный, в нём, в основном, жильё и инфраструктура. Можно сказать, что взрывной рост населения Новосибирска (рабочие эвакуированных промпредприятий) во время Великой Отечественной Войны обеспечил, постоянно прирастая землями окрестных деревень, именно, левобережный Ленинский, бывший Кировский, район.

По утрам над заводскими трубами висел дым, а трамваи и автобусы были забиты рабочими в промасленных кепках. Казалось, город здесь не жил, а только работал.

После войны здесь было нагромождение большого количество засыпных бараков, выполняющих роль временного жилья для заводских рабочих, которые сейчас активно ломали и строили жилмассивы из хрущёвок. И жильё, и инфраструктуру — школы, больницы, кинотеатры и прочее. Все они, за редким исключением, были какими-то по-хрущёвски одинаково серыми и унылыми.

И как их было не стыдно проектировать и строить выпускникам Сибстрина, где кафедра «История архитектуры» была одной из лучших в СССР? А может, плевались, но строили: против линии партии и правительства особо не попрёшь. Но всё равно, в этих одинаковых фасадах угадывалась какая‑то упрямая честность: здесь не притворялись, что строят дворцы, здесь строили жильё для людей, которых ждали на заводах к семи тридцати.

Н-да, со сталинской имперской архитектурой на левом берегу было не густо, так, несколько центральных улиц. По сравнению с правым, фешенебельным берегом, откуда, собственно, и пошёл Новосибирск от начала строительства Транссиба, левый берег сильно попроще. И ресторанов здесь меньше, и нравы суровее, и менты злее, и магазины беднее, и хулиганы отвязнее, и культура пожиже — театров вообще не было, кроме кукольного. Единственное, с чем всё в порядке и постоянно росло, это численность населения и уровень уличной преступности.

До сих пор не совсем ясно, сколько и каких звёзд сошлось над этим благословенным местом, что замухрышный Кривощёковский выселок, буквально, за полвека превратился в огромный спальный район города-миллионера, третьего в стране. Случился нигде доселе невиданный переселенческий и экономический бум. И всё это при жизни одного-двух поколений. Отсюда и нравы… несколько попроще, чем в чопорной Европе. Н-да, тысячелетних традиций здесь пока не было.

Так средняя школа №20, куда сейчас к назначенному времени неспеша ехала чёрная обкомовская «Волга», уже миновав шедевральный Октябрьский, или как его все называли — Коммунальный мост, через красавицу Обь, была, что называется, плоть от плоти левого берега. Во всех смыслах.

А шедевральным этот мост был в том числе и потому, что вечером четвёртого июня 1965 года лётчик-ас капитан Валентин Привалов на реактивном истребителе МиГ-17, чтобы впечатлить любимую девушку, пролетел под его центральной аркой. Он резко снизил высоту, прошёл под сооружением примерно в метре над водой и почти вертикально взмыл вверх.

Девушка была впечатлена и после выхода летчика с гауптической вахты, дала согласие стать его женой. Но вот люди, которые в тот момент находились на мосту… кое-кто даже стал заикой.

Школьный переполох

Когда вчера днём директору школы №20 — Елизавете Ивановне Халтуриной, принесли телефонограмму из обкома партии, она побледнела. В ней было сказано:

Завтра, в 11−00, на вашей базе состоится выездное совещание отдела пропаганды и агитации Новосибирского обкома КППС с личным участием и под председательством начальника отдела тов. Г. И. Аверьянова с сопровождающими его ответственными лицами. Тема совещания — ознакомление с результатами работы школы в области внеклассного творчества учащихся. Прошу обеспечить мероприятие. Начальник секретариата И. А. Волков. Отправил:… Принял:…

«Ну вот и всё… — во вдруг накатившей глухой тоске подумала Елизавета Ивановна. — Пришёл мой час! А ведь так хотелось ещё поработать. У меня и нет ничего, кроме работы и семьи. Я же пропаду без этой работы. Боже, чем я тебя прогневила?»

Она потихоньку перекрестилась на портрет Ленина, тьфу, но других икон в кабинете не было. Она вдруг поймала себя на мысли, что сделала это машинально, как делала всю жизнь: сначала страх, потом крестное знамение, потом попытка думать. И именно эта привычка — думать после страха — её и спасала все эти годы.

Областное партийное руководство она видела только по телевизору и на трибуне, издалека, когда шла в колонне школы на первомайских и ноябрьских